Бич Божий - Михаил Игоревич Казовский

к нему никого не водят. Даже Настеньку... Кстати, — оживился Мстислав, — должен тебе сказать, что она теперь — моя полюбовница. Да, явилась ко мне в купальню по собственной воле... Ох, и жаркие же объятия у этих гречанок! Хоть и титьки маленькие, как прыщики...

— Замолчи! — покраснел шурин Святослава. — Скажешь про неё хоть единое слово — я тебя убью!

Тот пожал плечами:

— Ну, молчу, коли ты не хочешь. Но клянусь Перуном, что она моя. Вы ещё не успели свидеться? Спросишь у неё — и она подтвердит. Кстати, Ярополк тоже это знает. Ничего, смирился.

— Тварь! — вскипел Милонег. — Я такой напраслины не могу спустить. Защищайся, Лют! — и схватился за меч на поясе.

Но Мстислав лишь негромко свистнул. В двери вбежали дюжие охранники и набросились на гонца Святослава. А Свенельдич махнул рукой:

— Бросьте его в темницу: Посидит и охолонится. Завтра продолжим начатую беседу.

Надо сказать, что узилище в Киеве было местом не самым славным. Строго говоря, все его боялись. Мало кто в нём выдерживал несколько дней подряд. И не мудрено: пленника кидали в двухметровую яму, грязную, сырую и мрачную, на бревенчатый пол, припорошённый чёрной гнилой соломой. Дырку в потолке задвигали каменной плитой. Узник сидел без света, воздуха и пищи. Если его не вынимали неделю, он лишался сознания и его поедали крысы. Через десять дней можно было вытаскивать чисто обглоданный остов, без волос и одежды.

Милонег простоял всю ночь, отгоняя крыс носком сапога и с надеждой глядя на потолок: каменная плита оставляла крохотный зазор, побелевший с рассветом и дававший возможность отличить день от сумерек. Но зазор снова потемнел, а за сыном Жеривола так и не пришли. Ноги уже гудели. Он ходил по подвалу взад-вперёд, натыкаясь на стены. Но потом решил этого не делать: на ходу дышать приходилось чаще, и подвальный воздух становился всё более удушливым. Милонег попробовал стоять на руках, чтобы кровь отлила от ног, но не выдержал долго. На рассвете второго дня он уже сидел, чувствуя сквозь сон, как несносные крысы бегают по нему. Он ленивым движением сбрасывал их с себя. А когда крыса укусила его за палец, вскрикнул и вскочил. Щель у каменной плиты пропускала свет. «Значит, новый день, — догадался Савва. — Ну, теперь уж меня достанут». Но до вечера вновь за ним не пришли. Милонег начал задыхаться. Пот бежал по его лицу. Синие круги возникали перед глазами. Чтобы взять себя как-то в руки и не рухнуть на смрадный пол, он произносил когда-то выученные стихи и слова былин, песни пел. Голова трещала. Рот стал сухим и кислым. Ноги подгибались в коленках. Ночь прошла на грани безумия. Но опять разгорелся день, и плита медленно отъехала, нехотя рыча.

Узника подняли. Он стоял ослепший (после темноты на свету), весь расхристанный и с трёхдневной неприятной щетиной.

Но прибраться ему не дали и в таком растерзанном виде повели к Свенельдичу. Тот сидел, развалясь на лавке, и смотрел на юношу покровительственно-лениво:

— Извини, дружок, про тебя забыл. Всё дела, дела... Вот и выскочило из памяти, что сидишь в темнице... Ну, исчезло твоё желание на меня бросаться? Хорошо, это очень мудро... Я беседовал с Ярополком о возможной помощи князю. Он согласен, что послать дружинников мы не в состоянии. На кого тогда бросим Киев? Каждый человек — на счету. Можем поспособствовать только пищей — соберём обоз и отправим к югу. Обходным путём, через Южный Буг. Если ты возглавишь...

— И на том спасибо, — произнёс шурин Святослава. — Может, хоть Олег войско снарядит.

— Да, езжай-ка в Овруч. Но сюда войско не веди. Мы с Олегом в ссоре. Наш обоз будет ждать тебя у истоков Ирпени через десять дён. Понял? Молодец. Конь уже готов и стоит осёдланный около ворот.

— Дай мне хоть умыться! — больше попросил, чем потребовал Милонег.

— Некогда, дружочек. Святослав ждать не может.

— Я хочу встретиться с отцом, Жериволом!

— Чтобы передать письмо для Анастасии? Это ни к чему; Я скажу Жериволу всё, что нужно, низко поклонюсь. А когда отважные войска князя возвратятся в Киев, вы и поцелуетесь...

Как ни чувствовал слабость юноша, но достало сил стиснуть кулаки:

— Издеваешься, Мстише, да? Хочешь гибели светлейшего?

Волчьи глаза Свенельдича хищно сузились:

— Что ж он думал — заберёт у меня Древлянскую землю и как с гуся вода? Брошусь помогать, приползу на пузе? У Клерконичей имеется гордость. Мы обид не прощаем. Виноват — получай!

— Мстише, берегись. Коли князь вернётся, то пощады не будет.

— Что ж, пускай попробует. Там и станем думать, — Лют расхохотался и махнул охранникам, чтобы увели Милонега.

Полчаса спустя он уже скакал по Подолу. Спешился у дома Вавулы Налимыча, постучал в ворота и назвал себя на вопрос холопа. Тот открыл мгновенно. Дочка же купца, выбежав во двор, ахнула, всплеснула руками:

— Милонег Жериволич, ты ли это?!

— Я, Меньшута, я. Сделай милость, разреши умыться-прибраться. И соснуть часок. Умираю — ноги меня не держат.

— Проходи, об чем разговор! Ты — желанный гость.

— Нет, рассиживать некогда. До захода солнца должен приехать в Малин. Я и так потерял очень много времени.

— Как прикажешь, Милонег Жериволич.

— Называй меня по-христиански — Савва.

Затопили баньку. Принесли чистое бельё. Накормили пирогами да кашами. Уложили спать. Ровно через час, как и было велено, дочь Вавулы Налимыча заглянула в горенку — разбудить проезжего. И залюбовалась дивной красотой: спящий Милонег, кудри на подушке, сильная, красивая шея и с горбинкой нос. Подошла на цыпочках, встала на колени и, не в силах преодолеть искушения, нежно поцеловала в губы. Он открыл глаза. Тихо проговорил: «Настенька, любимая...» Но потом очнулся, понял свою ошибку:

— Извини, Меньшута. Мне спросонья почудилось...

— Ничего, бывает... — Девушка стояла румяная, как осеннее наливное яблочко.

— Ты красивая, — восхищённо произнёс Милонег и спустил ноги на пол. — Хочешь мне помочь?

— Всё, что скажешь, Савве.

— Я черкну пару строк. Передай отцу.

— Будет сделано.

Милонег написал на куске бересты:

«Отче мой! Лют не дал увидеться. Я здоров. Буду возвращаться к Святославу на юг через десять дней. Жди меня у истоков Ирпени. Любящий тебя сын».

Пряча бересту на груди, девушка спросила:

— А для Настеньки?

— Ничего не надо, — юноша нахмурился. — И держи язык за