Тиран - Кристиан Камерон

— Меч у тебя здесь, — сказала она, хлопнув его по промежности. Потом смягчилась. — На рассвете приходи за своим мечом. Дела Бакки, да?

Киний неуверенно спросил:

— Ты вложишь в мой меч силу твоего отца?

Она немного подумала, глядя на него, как мать глядит на ребенка, задавшего трудный вопрос или такой, ответ на который может причинить вред.

— Ты женишься на мне? — спросила она.

У Киния перехватило дыхание. Однако ответил он без колебаний:

— Да.

Она кивнула, словно другого ответа не ожидала.

— Значит, мы едем вместе, да? И, может быть, — тут она бросила на него взгляд, каким смотрит жрица во время обряда; этот взгляд пронизал Киния до костей, — может быть, вместе будем править?

Киний отступил на шаг.

— Правит царь.

Страянка пожала плечами.

— Цари умирают.

Киний подумал: «Ты ставишь не на ту лошадь, любимая. Умереть суждено мне». Он протянул к ней руки, и она вошла в их кольцо. А когда головой прижалась к его плечу, он сказал:

— Страянка, я…

Она ладонью закрыла ему рот.

— Шшш, — сказала она. — Ничего не говори. Духи ходят. Ничего не говори.

Киний снова обнял ее — почти целомудренно, и она стояла, прижавшись головой к его плечу, стояла долго, а потом они пошли вниз по холму. На краю короткой травы они не сговариваясь пошли в разные стороны, она в свой стан, он — в лагерь, но они все еще держались за руки и едва не повернули назад.

Потом рассмеялись и разошлись.

Она пришла к нему утром в одеянии из белой кожи, украшенном золотыми пластинками и расшитом золотом, в высоком золотом головном уборе. С ней пришли царь, и Матракс, и двадцать других вождей и воинов. Киний знаком попросил Левкона и Никомеда сопровождать его, и вся группа повторила путь, в предрассветных сумерках поднявшись к углублению на вершине. Все саки, даже царь, запели.

Первые лучи солнца, как пламя, поднимающееся над первым костром, лизнули край мира. Солнце осветило голову Горгоны — голову Медеи, голову Страянки — на рукояти махайры, так что рукоять словно впивала свет восходящего солнца, и огненная линия поползла по лезвию, все быстрее. Спустя несколько мгновений меч словно передал солнечный свет в камень.

Все саки закричали, Страянка взялась за рукоять меча и пропела высокую чистую ноту, а другой рукой сделала знак Кинию. Киний взялся за рукоять правой рукой, и на мгновение меч словно потянул его к себе.

Страянка отняла руку, а рука Киния взвилась вверх, потянув за собой из камня меч.

Киний был так увлечен этим обрядом, что несколько мгновений ожидал чего-то — быть может, выплеска энергии, слов божества.

Но тут он заметил взгляд царя — полный нескрываемой ревности и зависти. Когда их взгляды встретились, царь уступил.

Матракс хлопнул Киния по спине.

— Хороший меч, — сказал он.

И все пошли вниз с холма.

— Что это было? — спросил Никомед. — Отличная игра со светом.

Киний пожал плечами.

— Здесь могила отца Страянки, — негромко сказал он. Никомед с Левконом кивнули.

Когда дошли до короткой травы и Матракс начал выкрикивать приказы, Киний взял царя за локоть.

— Я видел эту могилу во сне, — сказал он.

Царь отстранился.

— Так и должно быть, — сказал он немного погодя.

— Я видел войско Зоприона — лагерь, в образцовом порядке. Примерно в двухстах стадиях к югу отсюда. Может, больше.

Сатракс потер лицо и скривился.

— Он быстро продвигается.

Киний спросил:

— Можно ли верить этому сну?

Он вспомнил подробности: стреноженные лошади, конные дозоры, круги костров. Но все это может подсказать рассудок.

Царь посмотрел на Киния.

— Кам Бакка ничего не видит — она закрыла свой разум для видений, потому что они показывают только ее смерть. Поэтому я должен опираться на твой сон. Как на любой сон. Я пошлю лазутчиков. И тогда мы узнаем.

— Если правдивый сон… — сказал Киний, и его голос дрогнул. Ему хотелось, чтобы сон оказался ложным. Хотелось, чтобы лазутчики обнаружили лагерь Зоприона еще на двести стадиев западнее, ведь это означало бы, что его сон — ложь, что эти варвары, как он их ни любит, суеверны, как всякие варвары, и он не обречен через несколько коротких недель погибнуть при переправе через реку. Он набрал в грудь воздуха и выдохнул. — Если сон истинный, пора потревожить войско Зоприона.

Подошел один из спутников царя с чашкой травяного настоя, и царь охотно взял ее.

— Наши копыта жестки. Лошади отдохнули. — Он кивнул. — Если лазутчики подтвердят истинность твоего сна, тогда да. Начнем.

Царь отправил в разведку двадцать всадников, одним из них был Ателий. Три дня спустя — войско было на расстоянии утреннего перехода от лагеря на Большой Излучине — лазутчики вернулись. Царь созвал вождей и военачальников.

Сон оказался правдивым.

Грекам Ателий сказал:

— Войско Зоприона не так велико, как говорили. Много, много, много рук людей и не так много лошадей. — Ателий улыбнулся своей ужасной улыбкой. — Послал гетов — ни один гет не вернулся. Хоп!

В животе у Киния все перевернулось, кровь побежала быстрее. Ему осталось жить самое большее две недели.

Страянка заговорила по-сакски.

— Мы начинаем беспокоить его, — взгляд у нее был тот же, что в ночь победы над гетами. Или когда она говорила, что они могут править вместе. Что это? Вожделение?

Осторожно заговорил Сатракс:

— Сегодня вечером я отправляюсь в лагерь. Колонну поведет Матракс. Остальные — саки и ольвийцы — пусть будут готовы ехать со мной. Посмотрим, сколько кланов пришло и как на их численности отразились слухи о нашей победе. Посмотрим, пришли ли савроматы. И остальные греки.

Он огляделся.

— И тогда дадим Зоприону ощутить тяжесть наших копыт.

В отряд царя входило большинство военачальников и знатных саков Объединенного войска: двадцать вождей кланов, царская охрана из сыновей вождей, Киний, Никомед, Левкон и Никий. Мягким летним вечером они шли без стад, без повозок и шли быстро.

Киний ехал рядом с царем, но они почти не разговаривали, и Киний чувствовал, что между ними по-прежнему преграда. Была ли эта преграда созданием Киния или ее воздвиг царь? На такие вопросы мог бы ответить Филокл, а сам Киний ответа не видел.

Перед тем как равнину укрыла тьма, они увидели изгиб великой реки — более темную полоску, и воздух стал более влажным, а затем на противоположной стороне брода вспыхнули тысячи огней. Лагерь увеличился вдвое или втрое. Запах горящего дерева разносился почти так же далеко, как свет костров.

Лошади заржали, и им ответили табуны.

Царь остановился, отвернувшись от последнего отблеска красного света на западе к лагерным огням за великой рекой.

— Мальчиком я любил лодки, — сказал он Кинию. — Каждую весну я сплавлялся по реке в купеческих лодках до самой Ольвии. Помню, как один из самых мудрых купцов, синд по имени Бион, часто останавливался, чтобы оценить силу потока и разлив воды. Он говорил, что когда река поднимается выше определенного уровня, человеку никакими усилиями не привести лодку к берегу: река либо сама понесет ее к цели, либо ударит о камень или бревно и потопит.

Царь показал на лагерь, не обращая внимания на окружающих знатных саков.

Киний кивнул.

— В море то же самое, господин. Можно до определенной степени чувствовать свой путь вдоль берега, но если Посейдон захочет, ты должен довериться темно-винным волнам моря или погибнуть.

В последних проблесках света улыбка царя была мрачной.

— Я имел в виду не совсем это, Киний. На реке Бион останавливался. Останавливался на отдых или чтобы проверить, можно ли еще помедлить, оттянуть тот миг, когда надо будет рискнуть всем и устремиться к успеху или гибели. — Он пожал плечами — этот его жест в темноте был едва виден. — Через час я отдам приказ. Мои люди нападут на Зоприона. И с этого мгновения я на реке, в полной власти течения.

Киний подвел лошадь ближе и положил руку на руку царя.

— Ты хочешь остановиться? — спросил он.

Царь положил на руку Киния свою, с плетью.

— Тебе тоже знаком этот ужас — бремя чужих надежд и страхов. Я бы хотел остановиться — или покончить со всем.

— Я знаю, — ответил Киний, высказывая собственные страхи.

Они сидели рядом еще несколько мгновений, глядя, как на западе опускается завеса кромешной тьмы. По крайней мере этой ночью они друзья.

— Идем, — сказал царь. — Пора садиться в лодку.

На краю лагеря ждали Филокл, Диодор и несколько незнакомых людей. Царь уже назначил место и время совета — через час после рассвета, на стоянке повозок. Киний, Никомед, Левкон и Никий проехали вдоль реки к лагерю, который множеством палаток и телег уходил в темноту.

— Можно поздравить? — спросил Диодор, стиснув руку Киния, как только слез с коня.