Тиран - Кристиан Камерон

Киний поднялся на вершину. Он подъехал к синдам и передал девочку матери. Не забывая об ужасной участи деревни, опасаясь, что на пороге победы синды придут в отчаяние, он потрепал девочку по голове и поднял руку, требуя внимания.

— Теперь мы победим! — громко сказал он по-сакски.

На него смотрела сотня полных сомнения лиц.

Он улыбнулся: все заботы последних дней были забыты из-за того, что он увидел с вершины.

— Смотрите, — сказал он и проехал к середине строя.

Геты были у подножия гряды, перекликались. Самые смелые уже начали подъем.

Далеко в травяном море, за самыми дальними флангами наступающих гетов, трава зашевелилась, словно под ветром, и появились сотни гордо сидящих на лошадях саков. Их ряды тянулись на многие стадии, множество верховых поднимались из травы, словно прорастая из драконьих зубов.

Из-за гряды показался царь в окружении знатных саков; они ехали на свежих лошадях и слева от Киния образовали сплошную цепь вооруженных всадников. Другой отряд показался справа, и все больше всадников поднималось из травы. Ольвийцы и синды радостно закричали, а саки перебрались через гряду и обрушились на гетов, как стрелы Зевса.

Царь пришел. Царь пришел. Киний чувствовал, как с его плеч спадает огромное бремя. И тут началась бойня.

Ольвийцы не участвовали в сражении. С усталой радостью они наблюдали за местью саков — люди, знающие, что многого достигли и теперь имеют право отдохнуть. Прежде чем пал последний гет — отряд знатных воинов окружил вождя, так они и погибли, скопом, — Киний отвел свою колонну на несколько стадиев к стану царя, большому кольцу повозок, где ждали еще тысячи лошадей; лагерь у второй реки охраняли многочисленные саки, которым не требовалось участвовать в бойне.

Ольвийцев встречали как героев. Киний обнаружил, что, несмотря на усталость, охотно слушает похвалы. Он переезжал от группы к группе, смотрел в лица своим людям, забавляясь тем, что они, мгновение назад усталые и измученные, вдруг нашли в себе силы пить вино и хвастать. Они ели, жгли костры, и вскоре к ним присоединились первые саки, вернувшиеся после стычки с гетами. У многих к седлам были привязаны головы. Киний видел, как один из них старательно отдирал человеческую кожу с татуировками. Другие показывали добычу: немного золота, много серебра, лошадей.

Перед самым наступлением темноты вернулся Ателий с воинами клана Страянки — Жестокие Руки. Страянка была вся в крови, но прежде чем Киний успел испугаться, помахала рукой. Он с широкой улыбкой на лице ответил тем же, а Страянка увидела, что он грязен и на руках его грязь, кровь и пот. Киний уже неделю не мылся.

Ателий ехал гордо, он сидел на усталой лошади как царь.

— Я взял десять лошадей! — сказал он. — Ты великий вождь. — Так говорят все воины. — Он взглянул на Страянку, отдававшую приказы приближенным. — Госпожа говорит, ты герой. Говорит, ты эйрианам.

Киний опять улыбнулся.

Пока Ателий его хвалил, в лагерь въехал царь. Его золотые доспехи блестели в лучах закатного солнца. Он посмотрел вправо, влево и, отыскав Киния, направился прямо к нему — сплошь в золоте с головы до ног.

— Получилось, — сказал он. Повозился с подбородочным ремнем своего позолоченного коринфского шлема и снял его с головы. Волосы его были спутаны, из ноздри текла кровь. — Клянусь богами, Киний, геты много поколений будут это помнить!

— Нам повезло, — ответил Киний. — В дороге я думал обо всем, что может пойти не так. Замысел был глупый и слишком честолюбивый. — Он устало улыбнулся. — И, помнится, ты не должен был принимать в этом участие. Я даже помню, что Кам Бакка взяла с тебя слово.

«Ты пришел!» — хотел он сказать.

— Я обещал не подвергать себя опасности, — улыбнулся царь. — И не подвергал. Они сломались еще до того, как мы спустились с холма.

Царь спешился, раскрыл объятия, и они обнялись — доспехи к доспехам.

— О, как мы ударили! — хвастал царь. — Жестокие Руки лежали так неподвижно, что лазутчики гетов едва не наехали на них, не заметив. Я убил шестерых, не меньше. — Он высвободился. — Чувствую себя грязным. Устал. Это мой первый большой бой — моя первая победа как царя — и ты дал ее мне. Я этого не забуду. — Продолжая говорить, Сатракс снимал доспехи. Сейчас он возился с ремнями наручей. — Матракс говорил, что я не должен участвовать в бою — но если бы я так поступил, то перестал бы быть царем. Мы саки, а не греки.

Он улыбнулся; его лицо выражало то же облегчение, тот же спад напряжения, что и лица других военачальников. Он взял протянутый кубок с вином и осушил его.

Киний подошел и тоже выпил. Так же поступали другие мужчины и женщины, и то, что царь снял доспехи, само по себе стало небольшим праздником. Все болтали друг с другом, возбужденные победой и тем, что уцелели.

Когда с царя через голову сняли нагрудник, он, освободившись от него, снова обнял Киния.

— Улыбайся! — велел он. — Смейся! Мы живы. И теперь я верю, что мы победим Зоприона. Я верю, что мы могли бы победить и Александра!

Молодой царь колотил его по плечам, и Киний всем улыбался, но вдруг ему захотелось избавиться от этих объятий и похвал; он чувствовал себя грязным. Он потихоньку ускользнул, твердя себе, что по примеру царя хочет побыстрее избавиться от доспехов. Киний подошел к костру, который облюбовали ольвийцы. Его встретили ревом. Аякс помог ему выбраться из панциря, и Киний почувствовал себя лучше, хотя и не моложе.

Подошел Никомед и положил руку на широкое плечо Аякса. Все приметы старости неожиданно исчезли с его лица, он снова стал сорокалетним.

— Ты достойный человек, гиппарх, — сказал он. — Одно дело слышать о твоих подвигах, совсем другое — видеть их.

Киний взглянул на свои ноги, вымазанные грязью, на руки в смеси крови и испражнений. Дождь только размыл все это полосками, а плащ там, где Киний лежал на нем в грязи, промок насквозь, его касания казались ледяными. Левая рука Киния распухла.

— Если ты кого-то цитируешь, я этого не знаю, — сказал он.

Никомед ответил:

— Я богатый человек, и мне посчастливилось видеть за работой многих великих мастеров и художников. Всегда одно и то же: наблюдая за ними, видишь их гениальность и понимаешь, что видел настоящее.

Аякс рассмеялся.

— Сомневаюсь, что Киний хочет быть в твоем собрании, друг мой.

Киний коротко улыбнулся.

— Спасибо… наверно. — Он снял хитон. — Попросите-ка раба отыскать мою походную сумку. Мне нужно переодеться. А я пока вымоюсь в реке.

Никомед сделал вид, что нюхает свой изодранный плащ.

— Отличная мысль!

Аякс достал стигил, еще с одним стигилом к ним присоединился Никий.

— У меня есть масло, — сказал он.

Аякс приветствовал его так, словно Никий выиграл гонку. Они отправились к реке. По дороге к ним примкнули Левкон, Эвмен и несколько молодых людей. На ноющих ногах они прошли стадий до реки, и Киний был счастлив — насколько может быть счастлив человек, предвидящий собственную смерть. В этом трудном походе он потерял четверых. Ему было жаль их, но он знал, что все они погибли не напрасно, он знал это уже несколько часов, в которые ему не нужно было беспокоиться ни о чем, кроме боли в мышцах и жара в ране. Смерть казалась очень далекой.

Он шел чуть впереди, слушая болтовню молодежи, голый, с грязным хитоном через плечо.

Услышав топот копыт, он обернулся.

За ним ехала Страянка с несколькими своими военачальниками, все обнаженные; не только всадники, но и лошади были покрыты грязью. Она увидела его тогда же, когда он ее, и поехала следом, разглядывая его тело. Он ответил тем же. Но вот она пронеслась мимо, сжимая бока лошади, и повернулась, чтобы помахать ему. Ничего прекраснее Киний не видел, хотя Страянка была вся в грязи и крови. Распущенные черные волосы летели за ней, спина прямая; всадница вместе с лошадью подобралась и прямо с берега прыгнула в реку, подняв шума не меньше, чем всплывший из-под воды кит. Ее спутники последовали за ней.

Ольвийцы показывали на них друг другу, кричали и веселились.

— Как Артемида со своими нимфами, — сказал Никомед. Потрясенный, он с трудом переводил дух. — Кто бы мог ожидать явление такой красы в подобный день? Хотел бы я быть художником… — ваятелем… кем угодно, лишь бы запечатлеть это.

— Я согласен на баню, — сказал Киний. — Бежим! — позвал он.

И все ольвийцы побежали. Они бежали в лучах предзакатного солнца как олимпионики, из последних сил. Оказываясь на берегу, они с криками прыгали в воду.

Киний переплыл самый широкий участок реки. Вода глубокая, но мутная от ила, поднятого дождем или купающимися лошадьми. Ему было все равно — замечательно чувствовать прикосновение воды к коже, пусть эта вода и холодная. Он плыл, зажав в зубах хитон, отыскивая в сгущающихся сумерках Страянку.