Маленький скандал - Патриция Кэбот

— Если ты забыл, то напомню, что я была девственницей. А девственницы не могут никого совратить.

— Какая девственница, — хмыкнул он, успешно справившись с пуговицами и теперь аккуратно стягивая с нее чулок, а его пальцы едва касались гладкой белой кожи на ее ноге, — носится по дому среди ночи в неглиже?

— Ты хочешь сказать, что я не была девственницей?

— Нет. — Берк наконец снял чулок и отложил его в сторону. — Я просто говорю, что тому, кто бережет свою невинность так ревностно, как, я понимаю, ты ее берегла, — тому следует выбирать ночную рубашку несколько менее… возбуждающего фасона.

Он поставил ее левую ногу, теперь уже обнаженную, на подушку кресла, а потом взялся за правую.

— Ничего более нелепого, — возмутилась Кейт, — я не слышала никогда в жизни!

— Личность, которая завлекает других, — назидательно проговорил Берк, развязывая шнурки на правом ботинке гораздо быстрее, чем на левом, когда он приобрел опыт в расшнуровывании дамских ботинок, — в греховные деяния, пуская в ход свое сладострастие, совершает, по определению, действие совращения. Это делает вас, мисс Мейхью, виновной стороной. А ты виновата, между прочим, не только в совращении меня, но и в том, что жестоко бросила меня на следующий же день.

— Только, — объявила она, — потому, что ты хотел сделать меня своей содержанкой.

— А позже, — продолжал он, словно не слыша ее слов, — когда я сделал тебе предложение, то снова был холодно отвергнут.

— Ты предложил мне выйти за тебя замуж, лишь узнав, что моя семья раньше имела кое-какие деньги и собственность.

— Не хочу тебя обидеть, Кейт, — он поднял ее юбку и принялся заниматься правым чулком, быстро справившись с ботинком, — но хотя я уверен, что ты очень любила своего отца и он наверняка был джентльменом, он умер при довольно странных обстоятельствах…

— Это неправда! — оскорбленно воскликнула Кейт. — Мало ли что говорят о нем. Это неправда.

— …и все же, зная довольно много об этих обстоятельствах, я тем не менее хочу на тебе жениться. Ну и как ты это объяснишь?

— Невменяемостью? — предположила она, пожав плечами.

Но ей стало трудно говорить, потому что его пальцы снова были на ней. Она чувствовала, как они дотрагиваются до внутренней поверхности ее ноги. Это ощущение, гораздо более сильное, чем от тепла камина, привело к тому, что она забыла, о чем они только что спорили — и вообще спорили ли они о чем-то.

— У меня хватило ума на то, чтобы добраться до Шотландии в кратчайшее время, не так ли? — сказал Берк.

— Только, — заявила Кейт, — из страха, что твою дочь ожидает такая же судьба, как и меня.

— Вовсе нет. — Берк осторожно стягивал чулок с ее прекрасно очерченной икры. — Если бы я думал, что Дэниел Крэйвен любит Изабель хотя бы вполовину так, как я люблю тебя, я не стал бы противиться их союзу.

Вдруг ей стало ужасно трудно говорить. Она откашлялась.

— Это, — начала она и вынуждена была снова откашливаться. — Это…

— Это правда. — Берк провел рукой по коже, которую он только что освободил от чулка. — Ты знаешь, что это правда.

— Ничего я не знаю. — Теперь у нее было еще больше проблем с речью. — Я не могу…

А затем слова и вовсе застряли у нее в горле, когда он дотронулся губами до того места, где только что была его рука. Кейт тут же напряглась, стоило ей почувствовать на шелковистой коже внутренней стороны бедра его колючую щеку после бесконечно нежного прикосновения губ и языка, который едва коснулся ее, но обжег, словно раскаленный металл.

Кейт подняла руку. Она не знала, что собирается делать: остановить его или потребовать, чтобы он продолжал. Но когда ее пальцы коснулись его густых черных волос, они сами по себе сжались и притянули его голову к ней, вместо того чтобы оттолкнуть. И она его не оттолкнула.

— Берк, — произнесла она, но имя прозвучало как-то смешно, словно это было не слово, а просто судорожный вздох.

Вместо того чтобы остановиться, вместо того чтобы поднять голову, маркиз стал еще настойчивее. Он потянул вверх обшитые кружевами отвороты ее панталон, пока они не оказались завернутыми на середине бедер. Теперь его губы неумолимо двигались вслед за кружевами и испепеляли каждый дюйм кожи, который попадался им на пути, — так же, как огонь, пылающий в камине, превращал в пепел деревянные поленья. И Кейт тоже превращалась в пепел…

И ей это ощущение вовсе не было неприятно — ощущение, что тебя пожирает огонь.

О нет. Совсем наоборот.

А потом его пальцы, ловкие и умелые, проскользнули в разрез в треугольной вставке панталон. Кейт резко втянула в себя воздух, почувствовав, что его пальцы коснулись ее самого сокровенного — горячего и влажного бугорка — не один раз, что могло быть случайностью, даже не два, а три раза, каждый раз вызывая в ее теле дрожь наслаждения.

И они остались там, эти сильные знающие пальцы, целенаправленно лаская ту часть ее тела, которая так давно жаждала его прикосновения. Пальцы Кейт сжались на его волосах в кулаки — достаточно крепко, чтобы он почувствовал боль, будь он в состоянии замечать хоть что-нибудь, кроме ее страстного желания и тяжелых ударов собственного сердца.

Но когда несколькими секундами позже на место его пальцев пришли губы, Кейт испытала такой взрыв эмоций, какого не испытывала никогда прежде. Влажное тепло его рта в этом самом нежном из мест, бесконечная мягкость его губ, резко контрастирующая с расчетливыми движениями языка и грубостью острой щетины на его щеках и подбородке, царапающей особенно чувствительную кожу между ног, — это было слишком! Это было нечестно. Это было неправильно. Это должно быть неправильно, потому что, как она считала, ничто из того, что бывает так хорошо, не бывает правильно.

Все это Кейт хотела сказать ему. Она хотела попросить его остановиться. Боже, ведь на ней все еще был ее капор! Разве такое может быть, чтобы голова мужчины находилась у вас между ног, когда вы еще не сняли капор!

И тем не менее было почти невозможно думать о том, что правильно, а что неправильно, в тот момент, когда она испытывала ощущения, о существовании которых даже и не подозревала. Часть ее существа хотела убежать, оттолкнуть его, сжать ноги, поправить платье и посмотреть на него с видом оскорбленной добродетели. Как еще ей сохранить разум? Но другая часть — более сильная — полагала, что черта разумного уже пройдена и для чего тогда отталкивать его, если каждым толчком языка, каждым движением губ он приближает ее к небесам?

И тогда, почти лишившись чувств от наслаждения, Кейт вновь произнесла его имя — это был выдох, почти беззвучное движение губ. Но Берк услышал. Он услышал. И его имя на ее губах для него всегда было сигналом к безумству. Еще до того, как Кейт осознала, что происходит, она поняла, что он поднимает голову — его бакенбарды больно, но одновременно страшно приятно царапали чувствительные места ее тела, — а его руки крепко обхватили ее бедра.