Восстание на Боспоре - Полупуднев Виталий Максимович

Гликерия, обласканная старым лохагом, доверяла ему вполне, хотя и не могла сообразить, зачем ему потребовалось тайно увезти ее в деревушку, тем более что во многих местах хоры продолжали бесчинствовать грабители. Смутно она угадывала в этом стремление старика оградить ее от происков Алкмены, ненавидящей ее и готовой нанести удар из-за угла. Эта догадка еще больше укрепляла в ее душе доверие к Саклею.

Гостья была приятно поражена предусмотрительностью и заботливостью покровителя. Вместо сарая с земляным полом и открытым очагом ее ожидал благоустроенный небольшой домик с двором. Высокий забор надежно преграждал путь любому злоумышленнику. Рядом с домом стояла пустующая сейчас давильня для винограда, за которой располагался густой сад с вишнями и яблонями. К ее приезду все было убрано по-праздничному. Дворик белел от морского песка, деревья в садике подрезаны и подвязаны, чтобы их ветви не били по лицу. На холмике среди розовых кустов красиво возвышалась крытая беседка с удобными скамьями.

– Госпоже будет ой как хорошо отдохнуть в этой тиши! – с лукавой почтительностью поклонился ей Аорс.

Девушка оглядела этого человека, с неестественно вытянутым вверх бритым черепом, и сразу определила его происхождение из того племени, в котором принято туго бинтовать головы младенцам. Отец немало воевал с такими вот длинноголовыми, они говорят на аланском диалекте.

– Хорошо, я довольна, – сухо ответила она, чувствуя инстинктивную неприязнь к самоуверенному рабу, Саклееву наперснику.

Однако ей пришлось еще более удивиться, когда она вошла внутрь дома. Здесь все казалось взятым из дворца самого царя. Темно-вишневые индийские ковры, бронзовые светильни, складные стульчики-дифры и изящные столы на резных ножках, старинные красно-фигурные вазы и курильницы благовоний с изображением птицеголового бога – все это выглядело предназначенным для удобств какой-то более важной особы, чем она. «Зачем все это?» – подумала Гликерия, озадаченная такой чрезмерной заботливостью и щедростью Саклея. Лукавая ухмылка Аорса показалась двусмысленной. Неясное ощущение неведомой опасности шевельнулось в груди, но тут же прошло.

Саклей предусмотрительно доставил сюда шкаф с книгами, но лишил степную красавицу самого дорогого для нее удовольствия – верховой лошади. Она охотно променяла бы рукописные желтые пергаменты на плохонького мерина, хотя бы без седла.

Потянулись дни сытой и богатой жизни в затворничестве, скучные и так похожие один на другой. Гликерия не понимала вкуса в тишине и уюте деревенской жизни, перед нею мелькали шатры отцовского войска, конские табуны и ночные скачки неведомо куда сквозь дождь и ветер, как бывало когда-то. О, как хочется глотнуть на галопе свежего воздуха… Но нужно смириться. Старый и умный покровитель знает, что делает. Не следует сердить его, ведь он печется об ее счастье.

Вздыхая от вынужденного безделья, девушка училась у Евтаксии вышивать красными нитками на белых телячьих шкурках, ходила по саду, слушая стрекотание кузнечиков. Выходила на степную дорогу, чтобы встретить вечером стадо коров, окруженных мошкарой. Коровы дышали молочным духом, их печальные глаза напоминали глаза страдающей Ио, которую ревнивая супруга ветреного Зевса превратила в корову. Девушка думала, что Алкмена тоже, пожалуй, не прочь сделать с нею самой что-нибудь и похуже.

Гуляя по саду, она передумывала заново все свои приключения и дивилась им. Перед ее мысленным взором проходили образы людей, с которыми ей пришлось встретиться в Пантикапее. Ее многое приводило в изумление. Прежде всего – удивительная доброта и заботливость Саклея, бескорыстно помогающего ей в делах. И столь же многое в сложном круговороте пантикапейских событий было для нее совершенно непонятным. Ее пониманию была доступна лишь внешняя сторона событий, но она терялась, когда делала попытку проникнуть в их глубину, и отдавалась на волю судьбы и всесильных богов.

Дойдя до конца сада, она увидела, что ее раба Евтаксия, опасливо оглядываясь, что-то просовывает сквозь щели палисадника, за которым мелькали лица деревенских детей.

Евтаксия жалела маленьких туземцев, любопытных и голодных, всегда готовых разразиться беззаботным смехом, несмотря на свою изможденность и вздутые от травяной жвачки животы, и тайком носила им объедки со стола.

Юные сатавки, блестя глазами, толпились за оградой и разговаривали со служанкой, как со старой знакомой.

– Ты что делаешь? – строго и удивленно спросила госпожа, застав рабу за странным занятием. – Ты вымениваешь у этих детей какие-то коренья? Зачем они тебе? Уж не хочешь ли ты варить из них приворотное зелье?

Ребятишки с криками исчезли в непроходимых зарослях лебеды и лопухов. Евтаксия быстро обернулась и стояла несколько смущенная.

– Нет, – ответила она, бросая в траву коренья, – я не варю, госпожа, зелья, не обучена этому. Видишь, я бросила эти корешки, они мне не нужны.

– Странно. Зачем же ты держала их в руках? А ну, подай сюда!

Евтаксия наклонилась и подняла корень, похожий на серую высохшую змейку. Гликерия осторожно взяла его розовыми пальцами и рассмотрела со всех сторон.

– Ты что-то кривишь душой, Евтаксия. А ну, говори правду, если не хочешь рассердить меня.

– Скажу, скажу, госпожа, – вздохнула та, – дай я разломлю корень.

И, раскрошив беловатую мякоть, стала класть ее кусочками в рот и жевать, слегка морщась.

– Это, милостивая госпожа, съедобный корешок, которым питаются дети крестьян, ибо хлеба у них нет давно. Они все уже съели – мякину, отруби, солому, что помягче. А сейчас самое голодное время. Взрослые варят кашу из травы и коры деревьев, а ребятишкам собирают вот эти коренья. И сами дети ищут их всюду. От этих кореньев дети становятся бледными, животы у них отвисают или вздуваются.

– Так зачем же они едят их, если они вредны?

– А что еще они будут есть? Умирать никому не хочется, прекрасная госпожа. А мне жаль детишек. Видишь ли, в нашем саду много этого корня. Они тайком забираются сюда и роют, как зайцы. А управитель ловит их и наказывает плетьми. Вот я и хожу сюда предупредить их, чтобы уходили. И меняю их противные коренья на кусочки хлеба. Небольшие кусочки, те, что остаются после обеда. Но как им рады малыши!

Хозяйка с удивлением всмотрелась в лицо своей рабыни. Она не раз слыхала, что крестьяне голодают, но считала эти разговоры преувеличенными. Сейчас же воочию убедилась, что это не так. И еще раз удивилась живучести людей, которые могут жить и работать, так плохо питаясь. И Евтаксия показалась ей не такой, как обычно. Не той глупой говорливой рабыней, у которой нет иных забот и мыслей, как о своей госпоже, но такой же, как и свободные женщины, – с головой и сердцем. Мягкость и участие, что светились в глазах служанки, когда она говорила о детях, показались удивительными, странными.

– Почему же у них нет хлеба? Может, их отцы не хотят трудиться?

– Не то, госпожа. Царь и богатые эллины отнимают у сатавков хлеб, отправляют его за море, к царю Митридату. А народу оставляют мало. С половины зимы у самых состоятельных запасы кончаются. Раньше было иное. Мне рассказывали, что в былые годы сатавки питались молоком, хлебом, мясом до нового урожая.

– Удивительно слышать это. Как это царь, кормилец и благодетель народный, защитник и добрый пастырь, отнимает у людей своих хлеб? Я хотела бы взглянуть на жизнь этих пахарей. Пойдем туда, под горку, в их селение.

– Нет, нет! – как бы в испуге, поспешно возразила служанка. – Не ходи туда, госпожа! Ребята сказали мне, что началась война, идет царь Палак и несет народу свободу. И сейчас в деревне черные люди осмелели, стали дерзкими… Как бы они не обидели тебя, эти грубые скифы. Дети даже говорили мне, что какие-то люди прячутся в соседней балке и хотят ночью войти в деревню.

– Люди прячутся в балке?.. Так об этом надо немедленно сказать управителю!

Евтаксия совсем смешалась, чувствуя, что сказала лишнее.

Но события оказались быстрее их. Пока они шли по саду, разговаривая, на дорожке показался управитель имения. С ним был старшина селения, он задыхался после усиленного бега. Несколько слуг, вооруженных как попало, сопровождали их, оглядываясь по сторонам со страхом.