Восстание на Боспоре - Полупуднев Виталий Максимович

– Где забыть, – качнул головой человек, – ведь мы с ним в Фанагории всех удивили на ристалище! Я благодаря его ногам получил на голову дубовый венок и свободу.

– Верно, верно, – со вздохом заметил один из конюхов, – ты свободен. Эх!!

Заметив на крыльце хозяйку, раб осекся, замолчал. Человек не спеша пошел в сторону. На нем были надеты неплохой, но полинялый кафтан, обшитый аграмантом, войлочный колпак. Гликерия окликнула его строгим тоном. Он повернул лицо с чертами правильными и крупными. Бледность и худоба выдавали его физическое нездоровье.

– Подойди сюда!

– Слушаю, госпожа!

– Мой конь знает тебя! Ты ездил на нем? В Фанагории?

– Истинно так, благородная госпожа! Ты должна помнить меня, как и я помню твою скачку с девушками на степных конях.

– Ты был тогда рабом?

– Верно. Был рабом и царским конюхом.

– Ты друг этому… Савмаку?.. Вы тогда вдвоем были, не так ли?

– Да, госпожа, мы друзья с ним.

– Поразительно! Выходит, тогда на ристалище с нами состязались не благородные юноши, а рабы да воины. Как имя твое и что ты здесь делаешь?

– Зовут меня Лайонак, госпожа. Я вольноотпущенник и конюх царя. Но провинился, получил свою долю мук и палок. Хотели еще пытать, да не нашли, за что. Царь смилостивился и освободил меня от дыбы. Но из конюхов меня выкинули, теперь я бродяга, бездомный нищий. Свободный человек, имею право умереть под забором от голода. Один Альбаран не забыл меня. Да еще Савмак. Но и его, беднягу, истерзали и выбросили в порт, работать вместе с рабами.

– Истерзали? – вспыхнула девушка словно в испуге. – За что же?

– Нашли, за что. Одного господина по зубам ударил. И поделом!

Девушка опустила глаза, задумалась. Потом, сообразив что-то, произнесла:

– Ты – отличный наездник. Я помню, как ты прекрасно делал повороты и прыгал через костер. А сейчас мог бы?

– Сейчас – нет. Ослаб после пытки, да и не ел досыта уже месяца два. А если бы окреп – мог бы показать, как надо в седле сидеть! Господина Алцима я учил верховой езде.

– Не хвались, не хвались, Лайонак, – проворчал недовольным голосом Алцим, появляясь за спиной Гликерии. – Я до тебя неплохо сидел в седле и управлял любой лошадью.

– Не совсем, господин. У тебя были слабые ноги, и ты набивал себе зад…

– Замолчи! Ты принудишь меня кликнуть людей! Зачем ты здесь?

– Пришел сюда, господин, в надежде – не бросит ли кто куска хлеба лучшему наезднику Боспора, ныне – бездомному бродяге.

– Уходи за ворота, – нахмурился Алцим. Он вспомнил, что бывший конюх дружил с Савмаком и нередко беседовал с Пастухом. Первый был ему неприятен после случая с Гликерией, второй сейчас являлся пугалом всей округи, как лютый разбойник. – Не нравятся мне твои разговоры. Эй, Анхиал!

– Нет, нет! – поспешно возразила Гликерия. – Не надо никого звать! Это я сама велела разыскать Лайонака и привести сюда. Он прекрасный наездник и нужен мне как конюх. Я беру тебя, Лайонак, к себе в слуги. Согласен?

– Согласен, госпожа, – поклонился обрадованный конюх.

Подбежал Анхиал с двумя подручными. Он строго оглядел Лайонака, понимая, в чем дело, и готовился скрутить ему руки. Но Гликерия отстранила Алцима жестом руки и приказала тоном строгой хозяйки:

– Накормите моего конюха и дайте ему место согреться.

Сославшись на головную боль, девушка оставила Алцима и ушла в свой покой. «Истерзали!.. – с болью в душе думала она. – Истерзали!.. Олтак низкий человек, если так мстит простым воинам».

Ужинать она не вышла. Ночью ее преследовали странные видения, не то сны, не то кошмары. Она видела Савмака, привязанного к зубчатому колесу. Он обливался кровью, но смотрел на нее своими зеленоватыми глазами твердо, с оттенком насмешки. Именно так, как смотрел в порту.

Часть третья.

Фиас единого бога

Глава первая.

Гликерия

1

Миновала голодная зима. Уже отсеялись на боспорских полях. Солнце прошло через созвездие Тельца и согрело землю. В хижинах сатавков перестали дрожать от холода. Буйно отцвели весенние цветы, на корнях широколистой травы, именуемой гиппакой, налились сочные клубни. Подобные степным зверькам, проснувшимся после долгой зимней спячки, бледные и слабые крестьянские дети целыми днями искали в земле эти коренья, ели их сырыми тут же, приносили домой.

Вместе с весенними волнующими запахами распаренной земли и трав ветры несли с запада весть о новой войне. В деревнях сатавков, в Пантикапее уже вслух говорили, что Палак расторг позорный мир прошлого года и во главе несметных войск вступил в Неаполь, столицу отца своего, а теперь решает, куда направить острие скифского копья – против Херсонеса или Пантикапея?

Никто не сомневался, что стоит Палаку подступить к границам Боспора, как последний начнет рушиться изнутри. Слишком далеко зашли непорядки в деревне, слишком озлоблены рабы и голодная чернь, в случае волнений всегда примыкающая к бунтующим рабам.

Словно в подтверждение этого, во многих местах опять вспыхнули виллы богатых «царских друзей», подожженные рабами-заговорщиками. Участились побеги городских невольников. У западных рубежей немало задерживали молодых крестьян, они покидали сельские общины, чтобы сменить серп жнеца на копье разбойника. Это массовое стремление рабов и крестьян уйти из-под власти царя и хозяев называли «анахорезис» и наказывали за него жестоко.

Вольнолюбивые мечты народа с приходом весны ожили, тысячи сердец забились в радостной тревоге. А к пантикапейскому акрополю, как невидимые химеры, поползли страхи и опасения. В коридорах дворца стало еще более мрачно. Все чувствовали, что над царством Спартокидов занесен меч, готовый обрушиться со страшной силой. Достаточно ничтожного повода – и меч скифского нашествия падет на Боспор, как на голову легендарного Дамокла.

Саклей не спал ночами, рассылая по городу усиленные отряды наемников. Он уже вооружил городских гоплитов, заставил их снять со стены заржавленные мечи и шлемы, облечься в доспехи и выйти на улицу в непривычном воинском виде. Пора городских ополчений миновала, ее сменило наемничество. И лишь в ожидании больших бедствий царский сатрап решился обратиться к эллинской общине Пантикапея за помощью.

Соглядатаи толпами шныряли во всех концах города, подслушивая и подглядывая. Вокруг рабских эргастериев и жилищ топтались отряды дандариев. На ночь ворота города запирали, как перед осадой, а улицы перегораживали бревнами, утыканными железными колючками.

Но все эти усилия, направленные прежде всего против собственного народа, напоминали собою попытку удержать растопыренными пальцами воду, хлынувшую через плотину. Серые потоки нищего люда переполняли Пантикапей, на рынке стоял гомон, тысячные толпы обсуждали последние события. Рабы, искусно минуя стражу, оказывались на городских улицах, бродили кучками, шептались, а при виде вооруженных патрулей рассыпались кто куда. Ночами горожане вскакивали со своих постелей и прислушивались к крикам и топоту под окнами. Сотворя молитву домашним богам, зевали, ощупывали рукояти мечей у изголовья и опять укладывались рядом с супругами, бормоча:

– Опять грабителей и смутьянов ловят!.. И рабы обнаглели!.. О Зевс, что творится!..

2

В каменном домике среди тихого сада ничего не знали о тревожных веяниях последних дней. Вдали от города расположилась эта малозаметная вилла-хуторок, куда хитроумный Саклей спровадил Гликерию по неизвестным ей причинам.

Отправляя сюда девушку, старик говорил ей, чтобы она не спешила возвращаться, так как все делается для ее блага. Доверенный раб Аорс проводил ее сюда вместе с Евтаксией. Ей понравился этот цветущий уголок, окруженный с одной стороны виноградниками и полями, а с другой нетронутыми плугом угодьями для охоты. Волшебная тишина царила вокруг, нарушаемая лишь птичьими голосами да жужжанием пчел. Заунывные песни рабов и крестьян, занятых полевыми работами, не достигали уютной усадебки. Шумный Пантикапей казался отсюда очень далеким.