Охота Полуночника - Ричард Зимлер

— Моя сестра никогда не встречалась с тобой, милая. Она бы полюбила тебя, увидев в этот момент.

Она провела пальцами по бабочкам.

— Так несправедливо, что она не дожила до вашей свадьбы. Как она была бы рада и счастлива, что ты встретил такую умницу, Джон. Нет ничего прекрасней молодости, разве не так, Бенджамин? А ведь они даже и не осознают это.

Бенджамин понимающе улыбнулся.

На следующее утро Франциска вытащила меня из кровати, когда я еще толком не проснулся, и сняла мерки для нового жилета, шлепая меня по голове каждый раз, когда я зевал.

На следующее воскресенье я проснулся и на ее подушке обнаружил записку со словами: «Дорогому Джону».

Жилет был выкроен из бледно-лилового дамаста. На передней стороне она тщательно вышила несколько рядов крошечных ромбиков желтого и розового цвета.

Благодаря Луне, которая испытывала пристрастие к игре в карты, это удивительное творение стало известно в округе под названием «жилет — бубновый король», и в течение многих лет я всегда надевал его в свой день рождения, и каждый раз при получении подарков думал, что лучший подарок — сейчас на мне.

С этого дня и я, и Франциска постоянно выходили на люди в необычных одеяниях. Вскоре за зданием службы судоходства на Руа-дуж-Инглезес мы обнаружили старую лавку, где стали покупать шерсть, хлопок и шелка из Индии, Турции, Персии и даже с западного побережья Африки.

Особенно хорошо я помню платье Франциски, сшитое специально на рождественский бал 1816 года в нашем английском клубе. Я должен добавить, что раньше мы воздерживались от посещения таких собраний ввиду ее беременности и из-за того, что не с кем было оставить детей. В некотором роде, это было наше первое появление на публике — по крайней мере, перед британским обществом.

Не желая оскорбить консервативно настроенных гостей, она настояла на том, чтобы ткань была не слишком яркой. В итоге она выбрала мягкий хлопок из Марокко, богато украшенный черными, нежно-зелеными и желтыми двенадцатиконечными звездами на лазурно-голубом фоне.

Франциска захотела, чтобы платье имело низкий воротник и длинные рукава, складывающиеся внизу в оборки, а также дополнила его необычно длинным шлейфом, который я нес за ней. Небольшие пуговицы, изготовленные в мастерских Болоньи, были также черного цвета и имели форму звезд.

Когда она впервые надела это платье, скрепив волосы шпильками и застегнув жемчужное ожерелье, она, как обычно, спросила мое мнение. Дети спали в своей комнате, а я читал «Эдинбургское обозрение», облаченный только в льняную ночную рубашку и в тапочки из овечьей шерсти. Когда я повернулся, чтобы посмотреть на нее, трубка выпала у меня изо рта, отскочила от ноги и шлепнулась на пол. Мне было совсем не до смеха, поскольку помимо того, что я обжег себе внутреннюю часть бедра, я почувствовал, что совершенно недостоин ее. Передо мной, нелепо одетым, почти голым, стоял сфинкс с лицом женщины и восхитительным павлиньим оперением. Она сморщила нос и засмеялась, положив руки на бедра и всей свой фривольной позой выражая нетерпение. И в это мгновение я с радостью осознал, что это ослепительное существо всегда была моей Франциской, моим верным другом.

Мы ничего не предпринимали некоторое время — просто пили пунш и чувствовали себя рыбинами, выброшенными на берег, но вскоре я пригласил ее на танец. К счастью, первые шаги, которые я знал благодаря терпеливым урокам мамы, получились уверенными и даже элегантными. Даже если сама Франциска считала, что танцует из вон рук плохо, мы все-таки не совершили ни одного неверного движения.

Вскоре к ней подошел один из джентльменов, чтобы пригласить на танец. Он представился сыном торговца из Манчестера, приехавшим в город по делам. Несмотря на решительный отказ, он не сдавался. В его карих глазах я увидел надежду и был настолько растроган, что согласился вступиться за него и, уговаривая Франциску, несколько раз поцеловал ее в щеку. Чтобы не ставить себя и меня в неудобное положение, она встала и пошла с молодым человеком, освещая споим присутствием все помещение. Все остальные танцоры казались жалкими тенями рядом с ней. Ни мужчины, ни женщины в зале не могли оторвать от нее глаз, хотя, истины ради, следует сказать, что довольно много людей отворачивалось от нее с презрительным видом.

Я не могу сказать, что Франциска стала самой желанной женщиной в тот вечер: большинство гостей избегали нашу пару, и нас уже никогда не приглашали на бал в английском клубе. Но у меня нет ни малейших сомнений, что каждому на званом вечере было ясно: ни один муж на свете так не гордится и не восхищается своей женой, как я.

Конечно, я надел на рождественский бал «жилет — бубновый король», а также пиджак с широкими лацканами древесного цвета, который мама сшила мне несколько лет назад. Возможно, мы действительно выглядели так, «будто собрались жить в пруду с лилиями», как сказала одна благородная дама нескольким джентльменам, но мне было безразлично ее мнение. Презрение, проявляемое по отношению ко мне и матери после смерти папы, навсегда избавило меня от беспокойства по поводу недоброжелательного отношения окружающих. Я наконец убедился в том, что нет большего счастья, чем наслаждаться своей индивидуальностью.

Глава 25

Бенджамин, помогая мне готовиться к свадьбе с Франциской, однажды сказал, что в истинной любви любят не только человека, которого знают в настоящем, но и того, кем он или она станет в будущем. Я плохо понимал, что он имеет в виду, пока не наступило лето 1819 года.

Это было самое тревожное для меня время, поскольку я начал постоянно размышлять о несправедливости смерти. Хуже всего было по ночам. Я лежал рядом с Франциской и благодарность за то, что она — рядом со мной, наводила меня на мысли, что я умру, прежде чем она состарится, и не увижу детей взрослыми. Я дрожал в темноте, боясь разбудить ее неосторожным движением, и часто не мог заснуть.

Однако мои чувства вскоре изменились, вероятно, благодаря истощению, вызванному бессонницей, и я начал думать, что моя одержимость смертью была результатом тех обязанностей, которые накладывала на меня семейная жизнь: необходимость содержать семью, заботиться о детях, подбадривать Франциску во времена ее сомнений. Я стал рассматривать это как угрозу своему существованию и причину нездорового душевного состояния. В этом беспокойном состоянии я уже не мог представить себя тем неутомимым мальчиком и мужчиной, которым я всегда был. Иногда, когда я глядел в окно, мне казалось, что я уже никогда не смогу смотреть на вещи и заниматься чем-то с таким же увлечением, как прежде.