Три века колониальной Америки: О типологии феодализма в Западном полушарии - Борис Николаевич Комиссаров

Америки совмещали различные отрасли предпринимательской деятельности, достигая значительных успехов и даже удостаиваясь за свою деятельность «высочайшей похвалы». Например, Уитьям Пепперел, крупный промышленник из колонии Мэн, владея доходными рыбными промыслами, был крупным поставщиком строевого и корабельного леса королевскому флоту. Его собственный флот перевозил английские и американские товары в Европу и обратно, участвуя в торговле с о-вами Вест-Индии В конце концов он стал и крупным землевладельцем, получавшим ренту со своих арендаторов. Король пожаловал ему титул баронета.[576]

Огромные прибыли будущим капитанам американской экономики давала торговля. Она, как по мановению волшебной палочки, давала жизнь провинциям и городам. 150 лет колониальной истории превратили Новую Англию в своеобразный склад транзитных товаров. Торговля стала мощнейшим стимулом для развития здесь буржуазных отношений. Новая Англия была для Америки тем, чем была Голландия для Европы первой половины XVII в. Крупнейшими портами были Бостон и Ньюпорт, Нью-Йорк и Портсмут. Наиболее прибыльными были контрабанда и работорговля Ежегодно в Английскую Америку ввозилось до 30 тыс. черных невольников. Прибыль только лишь от одного рейса давала до 500 фунтов стерлингов. В то же время прибыль среднего фермерского хозяйства Новой Англии не превышала 20 фунтов стерлингов.[577] Американских работорговцев, как, впрочем, и их европейских собратьев, никогда не смущала этическая сторона вопроса — ведь для них это был поистине золотой дождь Юпитера. Известными поставщиками живого товара были: Пепереллы, Кэботы, Белчеры. Прибыльной и почетной была контрабандная торговля, где преуспели семейства Хэнкоков, Фанюилов, Браунов.

У истоков буржуазных отношений в сельском хозяйстве стояла специфическая прослойка земельных спекулянтов. Они приобретали легальными и сомнительными путями огромные пространства земли с единственной целью — перепродать их мелкими участками фермерам и бывшим сервентам, ремесленникам и богатым иммигрантам. В основе их деятельности лежал не феодальный принцип, а коммерческий расчет, превращение земли в товар. Земельные спекулянты были одними из главных инициаторов земельной экспансии, и здесь их деятельность находила поддержку у крупных лендлордов, занимавшихся производством табака. Примитивные методы выращивания этой сельскохозяйственной культуры быстро истощали почву. Лендлорды и сами не чуждались земельных спекуляций. Р. Ливингстон, скупив 1050 га разбросанных участков земли, объявил их смежными и в результате добился присоединения к ним еще 71 тыс. га, уже ничего не заплатив.[578] Правда, лендлорды, скупая участки, как правило, образовывали здесь новые поместья, эксплуатируя труд арендаторов и сервентов. Земельные спекулянты и спекулятивные кампании не ставили перед собой такой задачи. Их целью была капиталистическая прибыль.

Второй составляющей «третьего сословия» были свободные фермеры, среди которых встречались и «фермеры-капиталисты», ремесленники, плантаторы средней руки, определенная часть зажиточных арендаторов. Пожалуй, эта группа населения, составляющая от 25 до 45% колониального общества, наиболее сильно испытывала на себе влияние европейско-североамериканского феодализма. Насколько яростно купцы, промышленники, земельные спекулянты выступали против меркантилистской политики английского правительства, настолько фермеры и арендаторы выступали против засилия квит-ренты и феодальных привилегий отечественных и английских лендлордов. Их мечтой были свободная ферма на свободной земле — это требование они выдвигали вплоть до Гражданской войны. Именно борьба фермеров за землю и доступ к политической власти определяет основное содержание классовой борьбы в колониях на протяжении 150 лет. Вместе с тем, как и любому крестьянскому движению феодализма или переходной эпохи, этому движению были свойственны ограниченность, локальность, вера в короля. Выступая против лендлордов или администрации, фермеры и арендаторы, ремесленники, мечтавшие о собственном клочке земли, наивно полагали, что притеснения исходят именно от этих слоев и не имеют никакого отношения к королю — доброму и справедливому монарху, живущему за океаном. Отсюда столь частое обращение к нему как к верховному арбитру, который иногда даже шел им навстречу. Так, например, просьба фермеров Вирджинии об освобождении пограничных жителей от квит-ренты была удовлетворена Георгом II, руководитель фермерского движения Нью-Йорка — Прендергаст был «прощен». То, что эти знаки монаршей милости были единичны, ничего не меняло в феодально-этосном мышлении подавляющего большинства фермеров. Только революционная буря 60–70-х годов смогла помочь им стряхнуть эти оковы сознания и радикально изменить монархические настроения масс.

Свободные фермеры и арендаторы были основной силой классовой борьбы колоний. Они составляли основу вооруженных отрядов Бэкона и Дэвиса, Калпепера и Дюранта, «левеллеров» Нью-Йорка и «регуляторов» Каролины. В то же время сервенты, стоящие в самом низу социальной пирамиды колониального общества, как правило, редко поддерживали фермерское движение. Видный исследователь революционной истории С. Н. Бурин подчеркивает: «История социальных движений колониального периода (особенно в XVII в.) показывает, что сервенты довольно редко пополняли ряды активных участников социальной борьбы: реальные, по их убеждению, перспективы индивидуального продвижения наверх отвлекали их от мыслей о социальном неравенстве и о борьбе с ним».[579] Кроме экономических причин, здесь можно назвать и другие: демографические, клановые, традиционалистские, низкую сознательность, наличие черного рабства и т. д. Основными методами классовой борьбы сервентов были пассивные: отказ от работы, порча имущества хозяев, бегство в другие колонии и на границу, скваттерство. Однако в середине XVIII в. под влиянием «феодальной реакции» местных лендлордов и аграрной политики Англии, запрещавшей переселение за Аллеганы, происходит сближение борьбы сервентов и фрименов, многие из которых сами испытали судьбу законтрактованного слуги. Они вместе выступали с оружием в руках в конце 60-х годов в Нью-Йорке, составили основу движущих сил I Американской революции. Борьба сервентов за освобождение от «белого рабства» нашла свое выражение в великих словах «Декларации независимости»: «Мы считаем очевидными следующие истины: все люди сотворены равными, и все они одарены Создателем некоторыми неотъемлемыми правами, к числу которых принадлежат: жизнь, свобода и стремление к счастью».[580] Революция не изменила социального положения индейцев и негров, которые также имели «неотчуждаемое право» на жизнь и свободу. Еще 100 лет черные рабы продолжали составлять самую несчастную и угнетаемую часть американского общества.

Европейско-североамериканский феодализм и его сущность. Окидывая взглядом колониальную историю будущих Соединенных Штатов Америки, нельзя не отметить богатство ее коллизий, не отдать дань мужеству и отваге ее пионеров, превративших некогда девственную страну в передовую державу, как нельзя и замалчивать истребление индейских племен ж складывание плантационного рабства. Своеобразие колониальной истории Английской Америки вместе с тем не было «уникальным экспериментом» человеческой истории, оно шло под огромным влиянием Европы, еще не стряхнувшей с себя осень средневековья, тревожный сон феодализма. Капитализм не прибывал в Америку с первыми кораблями переселенцев. Она в равной степени испытала на себе суть переходной эпохи от феодализма к капитализму: единство и борьбу разлагающихся феодальных отношений и зарождение и становление новых, буржуазных. Опираясь на понятие переходной эпохи, нет смысла искать здесь «систему феодализма», аналогичную французской, германской или английской. Но в то же время необходимо подчеркнуть особо, что в