Три века колониальной Америки: О типологии феодализма в Западном полушарии - Борис Николаевич Комиссаров

«эсквайр» и «джентльмен». Почетный титул «эсквайр» означал, что его владелец находится на службе у короля и владеет своим поместьем по праву королевского пожалования. Титул давался за службу или передавался по наследству. Плантатор мог разориться, впасть в крайнюю бедность, быть обременен долгами, но не терял права называться «джентльменом». Как подчеркивал Дж. Маури, «только лишь собственность еще не дает права называться джентльменом».[557] Например, хотя Д. Френч был одним из наиболее богатых землевладельцев графства Принс Вилльям, он не считался джентльменом, так как не унаследовал это звание. В то же время Джон Бэйтс, хотя и был в три раза беднее, назывался джентльменом, что связывалось с его общественной службой, а разорившийся М. Пендж по-прежнему считался им, унаследовав титул от отца.[558] В Нью-Джерси джентльменом считался тот, кто имел жалованное землевладение, хотя бы и небольшое — до 400 акров.

Для американской аристократии на протяжении XVIII в. была характерна замкнутость. Число «аристократических» семейств не превышало 100. Опираясь на «Основные законы», опубликованные Локком для Каролины, местная знать всячески стремилась ограничить смешение с «простолюдинами». Образцом для подражания служило английское дворянство. Дети богатых плантаторов получали образование в английских университетах и закрытых учебных заведениях, усваивая образ жизни своих английских кузенов: скачки, охоту, стремление к роскоши. Характеризуя окружающую элиту, Джон Вейлис писал накануне революции, что она, богатая за счет труда сервентов и рабов, «погрязла в роскоши», конечно, в американско-пуританском значении этого слова: «Еще в 1740 г. долг в 1 тыс. фунтов стерлингов считался бедствием, теперь же задолженность в 10 раз большая воспринималась как пустяк, не стоящий внимания. Конечно, их доходы возросли с того времени. Но сейчас роскошь и безумное расточительство шагают рука об руку. В 1740 г. я не помню, чтобы видел где-нибудь ковер, исключая маленькой полоски в спальной комнате. Теперь же повсюду персидские и азиатские ковры, изящная французская мебель во всех комнатах и всестороннее проявление богатства».[559]

Как уже отмечалось выше, американские аристократы, так же, как и их неизмеримо более родовитые английские и французские собратья, постепенно попадали в финансовую задолженность от купцов и банкиров. К этому их толкали монокультурность поместий, тяга к роскоши, стремление к выделению в обществе, где «джентльмен не занимается трудом и торгашеством». Надеясь на свои земельные владения, лендлорды все глубже залезали в долги ради дорогих вин и охотничьих ружей, мебели и ковров. Стоило только упасть цене на землю, как это произошло в 1770 г., или на табак, господствовавший на южных плантациях, как наступало отрезвление. Например, крупный вирджинский плантатор В. Бирд Третий оказался должен английским купцам 100 тыс. фунтов стерлингов, Т. Райт — джентльмен из графства Ричмонд, обладая 3 тыс. акрами земли, стал несостоятельным должником, а в целом, как отмечает Иване, плантаторы только Вирджинии задолжали английским торговым домам от 2 до 3 млн фунтов стерлингов.[560] Т. Дже-ферсон так писал о задолженности плантаторов: «Эти долги стали передаваться по наследству от отца к сыну на протяжении уже многих поколений, а плантаторы — в своего рода собственность, закрепленную за определенными торговыми домами в Лондоне».[561] Огромная финансовая задолженность не вела к автоматическому банкротству плантаторов, оно было бы и не выгодно английским купцам, но вела к окончательному превращению американского фольварка в сырьевой придаток экономики метрополии. Долги Англии имели определенное революционизирующее значение — для некоторой части плантаторов, видевших в будущей революции возможность одним махом покончить с экономической зависимостью от английских торговых домов.

Колониальная олигархия играла важную роль и в политической жизни Английской Америки. Ее малочисленность не означала бессилия. Лендлорды и их ставленники «доминировали в церквях и молельных домах, судах графств и административных органах. Экономическое благосостояние лежало в основе их сильнейших политических позиций, их влияние сгущалось на каждом уровне социальной структуры общества, в каждой области ее функционирования».[562] Практически всем ассамблеям центральных и южных штатов: Нью-Йорка и Нью-Джерси, Нью-Гемпшира, и особенно Вирджинии, Мэриленда и обеих Каролин, был свойствен олигархический характер. По подсчетам Дж. Мейна, практически вся административная власть в центральных и южных колониях в XVIII в. оказалась в руках плантаторской и отчасти торговой олигархии, которая в процентном соотношении насчитывала не более 10%.[563] Своя «аристократия», ориентирующаяся на каролинских лендлордов, накануне революции начинает формироваться и в Джорджии. Так, если еще в первой половине 50-х годов можно было назвать богатыми лишь считанные единицы, то накануне революции губернатор колонии и члены совета колонии владели почти 1 тыс. рабов и обширными земельными владениями.[564]

Приобщение к власти становится необходимым правилом для отпрысков богатых семей. Сначала молодой аристократ получал необходимое образование в Европе или дома, затем занимал пост в судах графств или ополчении и, если достаточно хорошо себя зарекомендовал, он мог рассчитывать на избрание в Ассамблею. Показательной здесь может быть карьера одного из самых известных американцев Т. Джефферсона, наследника довольно крупного состояния в 7 тыс. акров и 60 рабов. Он удвоил свое состояние после удачной женитьбы. В 26 лет был избран барджессом (членом нижней палаты Ассамблеи) от своего графства Олбемал, причем начал свою политическую карьеру не из честолюбия, а руководствуясь принципом «благородство обязывает».

Будущий автор «Декларации независимости» и третий президент США накануне революции готовился не к суровым революционным боям, а собирался прожить спокойную и насыщенную жизнь джентльмена — богатого плантатора, депутата ассамблеи, полковника ополчения графства. Дж. Т. Адамс пишет, что вплоть до революции общественная жизнь в своей государственной основе была уделом аристократов: «Джентри — „лучшие люди“ — имели все преимущества в борьбе за власть. Как правило, они и не имели отношения к реальной борьбе за нее».[565]

Государственная власть была важным барьером, который отделял аристократов от простолюдинов. Они могли терпеть присутствие в Ассамблеях и судах богатых купцов и работорговцев, с которыми многие находились в деловых, а то и семейных связях, но не «оборванцев». Определенную роль здесь играли связи и образование, но важнейшим барьером, преграждавшим выходцам из народных масс путь на верх, был имущественный барьер. В большинстве южных колоний, например, право голоса имел лишь владелец участка не менее чем в 50 акров земли — в Мэриленде с 1678 г, в Каролине с 1752, Джорджии с 1761 г. Что касается Вирджинии, где долгое время правом голоса обладали все, кто имел хоть какую-либо собственность, то по настоянию палаты горожан, где большинство уже давно составляли плантаторы, в 1736 г. был принят новый закон, по которому правом голоса обладал уже собственник 100 акров необрабатываемой земли или, как минимум, действующей плантации в 25 акров.[566]

Феодальный принцип соответствия