Ночь шрамов - Алан Кэмпбелл

— Элизабет давно мертва, и кости ее гниют, старый дурак! Только черви добрались до нее задолго до смерти. Черви, которые поклоняются этой вонючей яме. Я все здоровье отдал, чтобы их защищать. Говори, что знаешь, я начинаю терять терпение.

— Будешь меня пытать?

— Что? — Девон с изумлением заметил, что с силой сжимает руку старика, и разжал пальцы. — Конечно, нет… Нет, нет, конечно. — Что-то не так. Приступы гнева совсем не походили на него. Словно сознание затуманилось, и уже не получалось соображать ясно. Может быть, ангельское вино — побочное действие, о котором упоминали Мягкие Люди? Нет, пройдет также, как прошли голоса.

А были ли голоса?

Введя эликсир в вену, он был уверен, что слышит их — голоса тех, чьи души были изъяты: они шептали, плакали, кричали. А сейчас? Никак не удается вспомнить.

— Ты меня удивляешь, — сказал Сайпс. — Ты ведь сам всегда заявлял, что эффективность страдания нельзя недооценивать.

— По-моему, у тебя сердце остановится, стоит на тебя только прикрикнуть.

Пресвитер принужденно засмеялся, отчего вскоре поперхнулся и начал кашлять. Он потянулся за бутылкой и перевернул ее. Та звякнула и покатилась, оставив на полу темный мокрый след. Девон поднял вино и протянул Сайпсу. Старик начал пить большими глотками. Когда кашель отступил, он сказал:

— Если пытаешься меня напоить.

— Боже упаси. Ты меня замучаешь своим храпом!

— Тогда?…

Что тогда? Что же он все-таки собирался делать? Еще минуту назад у Девона был твердый ответ. А теперь совершенно ничего не понятно. Опять этот туман в голове. Где он находится? Где Элизабет? Элизабет…

Плачет на своей постели. А он смотрит в бессильном горе, как она умирает. Жизнь медленно ускользает из тела, ускользает до последней капли. Первым сдалось тело, потом ее оставили силы, и последней угасла надежда. Элизабет плакала, как ребенок, но что бы он ни делал, ничего не помогало. Будто невидимый кулак сжался там, где теперь заканчивался жалкий обрубок руки. В конце концов город все забрал. Девон знал, что делать.

— Мертвые, — низким голосом проговорил отравитель, — обитают не в пропасти. Они все наверху. В Дипгейте собирают и откармливают на убой пилигримов, чтобы отнять их души и отдать тому, что находится внизу. Что это за жизнь?

— Что ты знаешь о жизни?

— Я кровью и потом охранял эту жизнь! — разозлился Девон. — Вы превратили меня в калеку, в ходячий труп! Вы забрали ее у меня! Убили ее!

— Ты больше не калека… — неуверенно пробормотал Сайпс, вздрогнув, словно отравитель сейчас ударит его.

— А это как называется? — Девон ткнул в Сайпса обрубком руки. — Никак не насытитесь? Вам все мало! Находите человека и проглатываете его со всеми потрохами! Слепой, жадный голод. Вы все мертвы и гниете прямо под кожей, готовитесь пойти на корм своей проклятой вере.

Девон глубоко вздохнул. Раньше от такой тирады ему разорвало бы все легкие. Но не теперь. Свежая, чистая кровь хлынула по венам и застучала в висках. Девон вырвет свою жизнь из лап Дипгейта. Только этого недостаточно. А как иначе? Город должен ему гораздо больше, чем когда-нибудь сможет вернуть.

— Какое бы вонючее создание ни сидело на дне проклятой ямы, оно построило Зуб Бога, чтобы добыть руду горы Блэктрон, и выковало первые цепи, а потом забралось в пропасть еще на три тысячи лет — жрать ваши души. Бог? — Отравитель усмехнулся. — Нет, такой же паразит, как и вы все.

Сайпс прищурился.

— Ты скажешь мне, что там внизу.

— Что ты собираешься делать?

На губах Девона заиграла тонкая улыбка.

— Привлеку его внимание. Перережу цепи.

Старик расхохотался.

— Почему нет? — сказал Девон. — Разве горожане сами не собираются в конце концов оказаться на дне? Разве не это есть цель вашей жизни? Почему бы не помочь всем и сразу?

Даже темные пятнышки на макушке старика побледнели.

— Ты хочешь убить в городе всех до последнего?

— Убить? — крикнул отравитель. — Я собираюсь дать им то, чего они хотят!

Взгляд молодого аэронавта был прикован к телескопу. Он говорил, не глядя на помощника Крама:

— Тридцать тяжелых судов посланы вдогонку «Бирките» на высоком давлении. Они развернут за собой сигнальную линию.

— Очаровательно, — ответил помощник Крам. — Абсолютная бессмыслица. Дилл, ты хоть слово понял из того, что сказал этот молодой человек?

Дилл не понял и признал это.

Аэронавт мельком посмотрел на помощника и начал заново:

— Тяжелые суда…

— Тяжелые суда?

— Военные суда с грузом на борту: горючий газ, зажигательная смесь…

— Понятно. Продолжайте, пожалуйста.

— …преследуют «Биркиту» на высоком давлении. Двигатели работают на двойном ходу, под повышенным топливным давлением…

— Хорошо, хорошо. Меня не обязательно посвящать во все детали. В общем, они подкрутили моторы, чтобы корабли летели быстрее. А что за бред про сигнальную линию?

— Корабли будут на равных интервалах отделяться от основной флотилии и сформируют сигнальную линию.

— Сигнальную линию?

— Линию связи.

— А! — Круглое лицо помощника расплылось от удовольствия. — Так что же вы с этого не начали? А теперь идите, свободны. Я должен обсудить с ангелом одно важное дело.

Когда аэронавт, немалым усилием воли оторвав взгляд от блестящего чуда техники, все-таки вышел из обсерватории, помощник Крам подозвал Дилла к телескопу.

— Честное слово, эти ребята умеют заморочить голову, говоря о самых элементарных вещах. Чудо, что дипгейтский военно-воздушный флот вообще летает. — Помощник начал настраивать машину. — Если я правильно помню, Сайпс делал именно так. Нужно вставить большую линзу в купол призмы, — он что-то вставил внутрь корпуса, — и повернуть противотуманные фильтры, чтобы очистить изображение. — Толстые пальцы повернули блестящую деталь. — Вот так. Теперь мы сможем их увидеть. Ты хочешь увидеть мертвых?

Дилл осторожно приблизился к телескопу. Крылья занимали все пространство крошечной обсерватории, и ангел старался ничего не сбить и не опрокинуть. Ему было явно не по себе в темной зале, мрак сгустился в углах и совершенно поглотил контуры помещения. Будто громадина храма всем весом давила на Дилла, а кровь сгустилась в желудке. Пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать ровное дыхание.

Рабочий стол был завален горами запечатанных сургучом свитков, облысевших перьев и стеклянными пирамидками красных, зеленых, черных и синих чернил. Остальные свитки в кожаных трубках штабелями лежали на полках. В шкафчике за стеклом были аккуратно разложены, словно хирургические инструменты, причудливые приборы для настройки и калибровки телескопа. Механизм занимал так много места, что само помещение казалось просто небольшим пространством, специально приспособленным для наблюдателей внутри машины. Труба телескопа возвышалась в два человеческих роста, а под сводчатым потолком расцвели настоящие букеты сверкающих шестеренок, колесиков и перекладин.