Под Андреевским флагом. Русские офицеры на службе Отечеству - Николай Манвелов

Не были пустыми слова Морского устава о замене павших офицеров матросами. Вот что вспоминал спасшийся в Цусимском сражении с эскадренного броненосца «Бородино» марсовый матрос Семен Семенович Юшин:

«Не осталось в живых ни одного офицера, командование на себя приняли простые матросы, имена которых неизвестны, и продолжали вести его[189], а за ним и всю эскадру по данному курсу и пути чести».

Настоящим хозяином корабельного хозяйства был старший офицер. И если командира можно было назвать монархом либо президентом, то старший офицер («старшой» на корабельном жаргоне) мог смело именоваться премьер–министром.

Обязанностей у старшего офицера было много. Он являлся прямым начальником всего личного состава корабля и председательствовал в кают–компании. Его заботой была чистота и порядок на корабле, подготовка молодых матросов. Он же отвечал за живучесть корабля (в бою — командовал пожарной партией), и подготовку его к походу и бою. Кроме того, в случае тяжелой болезни либо гибели командира корабля именно старший офицер становился исполняющим должность командира или «командующим» — этим выражением в русской военно–морской официальной переписке того времени назывался человек, который исполнял ту или иную должность, однако не имел для этого соответствующего новой должности воинского звания.

У «старшого» была еще одна особенность — он крайне редко покидал корабль. Более того, морские уставы прямо говорили, что частое оставление собственного борта несовместимо с обязанностями старшего офицера. Между тем, именно у хорошего старшего офицера была возможность первым среди равных по званию офицеров занять должность командира корабля при наличии вакансии.

Естественно, некоторые командиры пользовались такой особенностью распорядка жизни старшего офицера. Так, командир фрегата (с 1892 г. — крейсера) «Владимир Мономах» капитан 1–го ранга Оскар Викторович Старк вовсе не стеснялся нагружать работой своего старшего офицера, капитана 2–го ранга Еенриха Федоровича Цывинского — «сам неизменно ночевал на берегу, на фрегат являлся (к 8 часам утра) к подъему флага и после завтрака уезжал домой до следующего утра. При таком порядке командир вечером никогда не бывал на фрегате, и я за первые два месяца (июнь и июль) не имел возможности съехать на берег даже в баню».

По своей должности хороший старший офицер должен был быть крайне придирчивым к личному составу корабля, особенно — к нижним чинам. Естественно, это нравилось не всем. Вот и появлялись прозвища типа «дракон», «зверь» или даже чего похуже.

Отношение матросов к «старшому» очень хорошо выразил один из персонажей повести известного советского писателя–мариниста Сергея Адамовича Колбасьева. Приведенный ниже диалог происходит в начале лета 1917 г.:

«— Гакенфельт[190] сука, — ответил Борщев, но Мищенко не обратил на него внимания. Он считал его ничтожеством и до споров с ним не снисходил.

— Гад, — не отрываясь от своей брошюры, поддержал Левчук.

— Ты! — властно остановил его Мищенко. — Что ты понимаешь? Старший офицер — это такая должность, что — хочешь не хочешь — надо быть гадом».

Старший офицер мог быть грозой и для офицеров корабля. В качестве примера приведем рассказ генерала флота Евгения Ивановича Аренса об Александре Георгиевиче Конкевиче, более известном как государственный деятель и публицист под псевдонимом «Беломор». На дворе стоит середина 1870–х гг., и Конкевич служит старшим офицером корвета «Боярин». По мнению Аренса, Конкевич:

«… представлял из себя довольно неопрятного на вид чудака, с растрепанной шевелюрой и неизбежным котелком с какой–нибудь краской в руках. Он помешан был на окраске своего корабля и вечно разгуливал по его закоулкам, собственноручно подмазывая кистью то здесь, то там.

С кадетами он обращался мягко и вежливо, но даже офицеров позволял себе нередко третировать довольно грубо. Впрочем, некоторые из них не оставались у него в долгу. Так, например, лейтенант Р. Зотов[191]. сам человек грубоватый и резкий, частенько сцеплялся и «ругался» с ним, причем в доказательство своей правоты любил всегда ссылаться на статьи из «Морского Устава», который неизменно носил с собой в кармане.

— Иллюминаторы с левого борта задраить! — раздраженно кричал Конкевич Зотову, стоявшему на вахте.

— Есть! — отвечал тот и, повторив команду старшего офицера, вызывал к себе своего вестового и приказывал ему не задраивать иллюминаторы в своей каюте.

Конкевич все это слышал, конечно, и громко обрушивался на строптивого лейтенанта.

— Как вы смеете не выполнять мои приказания? — шипел он из–под мостика. — Вы за это ответите.

— Позвольте, Александр Егорович, не по уставу.

— Что вы все лезете со своим уставом!

— Никак нет-с. Это устав высочайше утвержденный. Статья ясно говорит… — и Зотов вытаскивал из кармана весь истрепанный экземпляр устава».

А вот Эммануила Сальвадоровича Моласа, георгиевского кавалера и старшего офицера учебного линкора «Император Александр Второй», многие соплаватели читали во многом идеальным старшим офицером. Вспоминает Гаральд Карлович Граф:

«… Яркой личностью был старший офицер — капитан 2–го ранга Эммануил Сальвадорович Молас. Он. был. энергичным, работоспособным и храбрым офицером. На нем лежал распорядок всей внутренней жизни корабля, и командир в это не вмешивался. На корабле помещалось более шестисот человек команды, и надо было много трудиться, чтобы поддерживать чистоту и порядок. Это тем более было трудно, так как главную массу составляли ученики, которые в судовых работах не участвовали.

Будучи очень добрым, но чрезвычайно вспыльчивым, он нагонял страх на матросов. Его назначение на учебный корабль было неудачным, и он гораздо большую пользу мог бы принести на такой же должности на боевом корабле. Здесь его усилия разменивались на мелочи, и он зря изводил себя и портил и так больное сердце.

Во мне большой интерес возбуждали его отношения с командой. Он знал каждого матроса и хорошо разбирался в их качествах. Плохой элемент был у него на особом счету. Молас держал его в ежовых рукавицах. В то же время они знали, что он стремится их исправить и по своей доброте никогда не применит самую суровую кару, т. е. отдачу под суд. Поэтому его уважали и до известной степени любили.