Незамужняя жена - Нина Соломон

— Косметика — часть жизни, — вещала между тем ее мать. — В том-то вся и суть. Для вас и для всех, кто вас окружает. Косметика и, разумеется, шикарное платье.

Грейс вообразила себе информационно-коммерческую передачу с матерью в роли ведущей, постаралась не глядеть на нее, боясь, что ее уболтают разглагольствованиями о какой-нибудь гипоаллергенной косметике или о средстве, которое превратит ее в писаную красавицу. Грейс досидела до конца приемных часов, поцеловала все еще одурманенного отца в щеку и сказала, что навестит его завтра утром. Затем поехала домой через парк.

Хосе распахнул перед ней двери, когда она выходила из такси. Он оглядел ее с головы до ног, как неоднократно делала мать после возвращения Грейс из Чикаго, и Грейс приготовилась выслушать какое-нибудь замечание на свой счет.

— Красивое пальто, — сказал Хосе, окинув обновку оценивающим взглядом. — Мне нравится, как вы теперь выглядите.

Грейс улыбнулась. Проходя мимо Хосе к лифту, она сказала:

— На самом деле я вернулась к прежнему стилю. Просто я забыла, какой была когда-то.

Когда лифт открылся и Грейс вышла на лестничную площадку, она увидела, что на двери висит одежда из химчистки. Сквозь пластиковый чехол она разглядела кожаную куртку и брюки Лэза, которые вернулись домой, как ручные голуби. На столике у двери она увидела перевязанный бечевкой пакет. Он был размером с одну из старых сигарных коробок отца, и спереди черным фломастером было написано имя Грейс и номер квартиры. Обратный адрес отсутствовал. Грейс была не в том настроении, чтобы обрадоваться новому сюрпризу.

Она занесла вещи и загадочный пакет в квартиру и повесила куртку Лэза в кладовку. Она посмотрела на свое полиэстеровое пальто «под леопарда» и коснулась рукой мягких ворсинок. А может, это тоже всего лишь новая упаковка, подумалось ей.

Но потом она поняла разницу — она выбрала это пальто не потому, что оно шло ей или она хотела как-то преобразиться, а потому, что именно оно когда-то шло ей. Возможно, в другой раз ее потянуло бы надеть платье в розовый горошек, или белое тюлевое с блестками, или вообще ничем не примечательное. Главное заключалось в том, что это был бы ее выбор.

Зайдя в спальню, она занялась пакетом, и в тот момент, когда она перерезала бечевку, зазвонил телефон.

— Грейс, — радостно произнесла мать, — спасибо тебе за бисквиты с изюмом. Папочке они так понравились.

Пока мать без умолку говорила, Грейс, прижав трубку подбородком, прошла в ванную и достала из-под раковины баночку с нашатырем. Она выловила свои кольца карандашом, вытерла и надела на палец, но дальше второго сустава они не налезали. Мать недаром твердила ей, чтобы она никогда не снимала обручального кольца. Теперь Грейс поняла почему.

— Они не содержат холестерина, и никто никогда об этом не догадается, — продолжала мать. — А если обмакнуть их в кофе, то получится самое то.

Грейс только собиралась сказать, что понятия не имеет, о чем толкует мать, когда до нее дошло наконец, что лежит в пакете перед ней на постели. Она подняла пакет и взвесила на ладони.

Она прозревала слова, строчки и даже расстояния между словами — безмолвные пробелы, похожие на передышки. Губы ее шевелились, когда она повторяла фразу на память: «Жизнь есть поэзия. Вольно людям искажать ее!» Ее жизнь была больше похожа на жизнь глупышки Патти, исковерканная и искореженная, оглупленная до неузнаваемости. Ее жизнь — куда там стихи! — была простым пылесборником.

Грейс просунула палец под оберточную бумагу и вытащила книжку. Это был потрепанный, исцарапанный экземпляр «Обломова», принадлежавший мистеру Дубровски. Грейс не имела ни малейшего представления, как он попал к ней, и тем более — как вернуть его владельцу. Она швырнула книгу на покрывало. Обломов снова очутился в постели.

Если, конечно, как бисквиты с изюмом, он не попал к ней сам собой. Грейс предпочитала не знать, кто его послал.

— Я рада, что они ему понравились, — сказала она матери.

29

Генеральная уборка

Неделю спустя после первой операции отца и за три дня до сочельника Грейс решила, что настало время сказать родителям правду.

— Чем обязаны такому приятному событию? — спросил отец, открывая дверь. Он был в пижаме и застегнутой сверху донизу рубашке.

— Что же ты сначала не позвонила? — спросила мать, выбегая в переднюю и развязывая фартук. — Нас могло не быть дома.

— Мы дома, Полетт. Целую неделю ты выпускала меня только к докторам.

— Как ты себя чувствуешь, пап?

— Замечательно. Доктор говорит, что со дня на день я вернусь в форму. Буду как новенький, даже лучше.

— Давайте присядем, — попросила Грейс. — Мне надо вам кое-что сказать.

— Конечно, моя милая, — ответила мать. — Я тут варю супчик из индейки для папы. Оставайся, пообедаешь.

Грейс с родителями прошли в гостиную и сели на кушетку. По комнате протянулись тени, солнце садилось. Грейс начала рассказывать о случившемся за последние три месяца, на этот раз в полном варианте. Слушая, Милтон глубоко вздыхал и хватал жену за руку, которую та отдергивала, поправляя прическу.

— Нет смысла говорить, как мне жаль. — Грейс помолчала и добавила: — Это ничего не облегчит и никого не избавит от боли. Но мне жаль. Простите. И я очень люблю вас обоих. — Когда она закончила, все трое остались сидеть молча.

— Он вернется… он не оставит нас, — сказала наконец мать. — А мы будем вести себя, как будто ничего не случилось.

— Я больше не могу так, — спокойно ответила Грейс. Отец начал всхлипывать, закрыв лицо руками. — Что, пап? — спросила Грейс, придвигаясь ближе и положив руку ему на плечо.

— Я ничем не могу тебе помочь, — ответил он сквозь слезы.

— Все в порядке. Мне больше помощь не нужна. — Грейс протянула ему пачку бумажных носовых платков. Он взял один.

— Как же мы скажем Берту и Франсин? — спросил он, сморкаясь.

— Пока не будем их втягивать. Ничего еще не ясно, — сказала мать.

Грейс посмотрела на родителей. Она понимала, что они не готовы увидеть, чем кончится дело, и пока это было все, чего можно было от них ожидать. Пока. Но она также понимала, что от нее требуется большее.

Единственная разница в ситуациях до признания и после состояла в том, что раньше любой разговор сдабривался упоминаниями о Лэзе, теперь же его имя попросту не произносилось. Причем родители Грейс и Шугармены не просто избегали его имени — оно находилось под запретом, и вовсе не по тем причинам, которых можно было ожидать. Это делалось не для того, чтобы пощадить чувства Грейс или защитить ее от того, что могло оказаться слишком суровой реальностью; запрет был столь суров, как если бы произнесение имени Лэза могло пробудить мертвеца. Его имя было Sbonda — слово, практически непереводимое. В остальном жизнь шла по заведенному распорядку; просто определенные вещи обходили молчанием в надежде не сглазить то, о чем втайне мечталось как о счастливом воссоединении.