Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

В восемьдесят четвертом его вычислили и зажали за Джелалабадом. Молотили кишлачок часа три и с воздуха, и пару «саушек» подтянули. Пошли чесать: ноль! Испарились «духи»! Куда? Выяснилось потом, через «зеленых» прошли с пленными моджахедами какие-то «коммандос-шурави». Пароль назвали, грузовик реквизировали, всех обматерили, да еще проводника прихватили, командира взвода, он их якобы знал.

Вот к этому жениху отставному, старлею, или капитану уже, легенда умалчивает, когда из кишлака выбирались, подошел джагтуран – афганский старший капитан – и сказал, что в кишлаке есть старик, который видел Исмаила и должен передать «белому офицеру» важное сообщение, но говорить будет с глазу на глаз. Вроде как вину своих заглаживал за то, что упустили «духов».

Афган не девятнадцатый век – тринадцатый! А старики и дети – самое вредное на такой войне. По нашим понятиям, их убивать совестно, а им гранату метнуть или очередь всадить в оккупанта – за милую душу. Спецназовец взял с собой двух «рексов», царандоевец тоже, и пошли. У дверей встали, ко всему готовы. Деда вперед пустили. Старик что-то лепечет слабым голосом. А наш-то как разобрал слово исковерканное «То-ня», так и ринулся внутрь. Что уж там было, но полминуты не прошло – два выстрела и дымина повалила. Все одно – влетели кубарем. Лежит старлей, пузыри на груди хлюпают, и старик, тоже грудь в крови. А окно раскрыто, и вроде в кустах шевеление. Они все туда! Обшарили вокруг. Пусто. Потом назад! Что за притча! Старлей стонет, грудину зажимает, а старика нет. Кинулись, а царандоевца след простыл. Когда старлея перевязывали, то с шеи сняли медаль «За отвагу», почерневшую на полосатой ленточке, будто ее вместо креста носили. Мазанку потом разнесли подчистую. Выяснилось – был там схрон, с норой в «зеленку». И кровь была. Но пролезли метра два – завал. Искали выход, да куда! В маскировке афганцы бандеровцев переплюнули! Да и небезопасно торчать там было до вечера.

Выжили оба! Спецназовец этот в Союзе, кажется, батальоном командует или в академии уже. А Исмаил во Франции засветился. Тоня? Тут могу точно сказать: еще год назад в Питере малыша катала по Летнему саду. Один из наших, из Келиты, видел. Хотел подойти, да тут сбоку какой-то жлоб «макаров» из-под полы показал и палец к губам приложил, не стоит, мол, беспокоить мамашу.

– Все? Закончил? – сдавленным голосом спросил Горшенев и, не дожидаясь ответа, переломился в приступе хохота.

– Вы? Это… Что ж смешного? – нарочито недоуменно осведомился рассказчик.

– А то, что Михаил Юрьевич в гробу трижды перевернулся, пока ты легенду эту излагал. Это же «Измаил» Лермонтова. Сознавайся, с какого курса филфака выгнали?

– Педфака, третьего, – уточнил парень и, не выдержав, рассмеялся, – только я потом восстановился.

– Слышь, ты, восставший, – голос из мрака звучал неприязненно, – красиво ты рассказал об этом пидоре. Мало его резали – стрелять надо было. Кто он? Наш хлеб жрал, присягу давал и сбежал к врагу. Дезертир и изменник. Правду говорят: нет друга коварней афганца. Чучмекам веры нет!

– А чего же первую половину не сказал: нет друга вернее афганца? Или вспомнить, сколько русских к немцам ушло?

– Нет, с вами, горячие эстонские парни, не соскучишься, – поднялся Рубцов. – Теперь моя очередь баланду травить. Слушайте: полк, в котором эта история случилась, стоял на востоке Афганистана. Восточный форпост, совершенно верно! И происходили в нем разные удивительные, даже для военного человека, события. К примеру, чтобы дрова завезти или уголь – собирали конвой, не хуже, чем на Хост. А если куда водки попить съездить, то обходились одним «уазиком». Или вот однажды батальон преследовал «духов», и на горке, под огнем, заглохло семь БМП. Горючка кончилась! Пришлось бросить. Командира? Сняли, конечно, но потом опять, уже на дивизию назначили. А при чем тут командир? Давайте без фамилий! Он, что ли, соляру сливал? Только я не хочу о печальном. Моя история с хорошим концом и веселая. Хотя услышал я ее в инфекционном отделении госпиталя в Пули-Хумри, от сержанта, с которым все это и случилось.

БЕЗУМНЫЙ ДИВАН

У богатых афганцев в домах, в гостиницах, конторах разных – серьезная мебель была. Кожа настоящая, дерево резное – орех или дуб. Пока апрельские революционеры не опомнились и не начали стулья за нами считать, то кое-что в гарнизоны попало. Вот так и этот диван стоял себе в приемной замполита – уважение внушал. Ночью на нем дежурный офицер спал. Удобный диван – мягкий, широкий. Под сиденьем ящик для постельного белья. Почему на него начальство не зарилось? А когда на базу тащили, то кому-то взбредилось, что под обшивкой могут быть драгоценности, ну и полоснули штык-ножом наискось. Полюбовались на конский… волос! Вечная набивка, не губка! А вещь слегка испортили. Залатали грубовато. Но для приемной – годится. Да он еще бы три революции и два интернациональных долга пережил, если бы не засек командир полка, как на нем партучетчик, чмо прыщавое, со своей инструкторшей Лилькой барахтается. Обозвал их собачьими именами, очевидно, за позу. И приказал убрать, чтобы соблазна не было. Кого?! Диван, естественно. Руки коротки – политическими кадрами распоряжаться!

Самое смешное, что диван этот к Лильке и отнесли. В наказание, наверное. Она, в целом, ничего была: ладная, ножки точеные, талия на месте. А что лицо помятое – кто на это в Афгане смотрел? Правда – злая, сущая стерва, особенно когда партбилеты выписывала. Браковала фотографии. А где их нормально напечатать по тем годам?

Лилька, доказывая, что она не сучка, как выразился командир, решила ребенка родить, так и досидела до шести месяцев, в укор всем, а диван перешел к Шуре из столовой. Хорошая женщина. Чисто русская баба! Всех жалела. Вот и к ней потому нормально относились. Она даже ступала по-доброму, плавно так, широко. Сразу скажу – Афган не место, чтобы о бабе судить: кому, как и за сколько. Им памятник надо воздвигнуть – сколько народу от смертных грехов спасли!

Что, перечислить? Грехи? Рассуждаю логически. Если мужик бабу долго не видит, то он злым беспричинно становится. Дальше пояснять? Хорошо: сначала растет ненависть к врагу, потом своих трахнуть норовит. Вызов Богу бросает! Братоубийство и содомия – не грехи? Почему в армии нашей член на узел завязывают? Чтобы боец злее был. А он – сначала злой, а потом – истеричный. Конечно, все хорошо в меру, потому что заядлому пехарю не до боя. Но вот как-то раз разнимал я двух лейтенантов. Кстати, тоже на диване. Один другого завалил и чистит ему морду, да так странно приговаривает, я, мол, тебя, блядуна, воспитаю. Едва оторвал его. «За что бил?» – спрашиваю. Оказалось, тот послал начальника штаба по телефону. «А какое тебе дело?» – «Да он еще и ночами е…ся со своими телефонистками». И такая зависть была в его осудительной речи, что вдвоем с тем связистом мы его поправили. Опять же зря, замполит роты все же. Вот до чего вынужденное воздержание доводит. Человек просто начинает ненавидеть ближнего своего только за то, что тот кончик размочил! Ладно, отвлекся. Не сбивайте, тема и так – «хлебная»! Продолжаю.

Про Шуру злых слухов не ходило, как, скажем, про Нинку-официантку, типа, с офицеров и солдат одинаково берет на том основании, что «муттер», как и пуля, глаз не имеет. Шура же как-то одному блюстителю равенства мягко так сказала: «Солдатикам тоже хочется, а денег они меньше вас получают». Зато ее в столовой за задницу не щипали, и не ворчали, если какой триппер случится. Нет, это я образно. Женщина чистая была! А перелой, так его из Союза возили, особенно из Ташкента, там – мрак, будто «духи» специально батальон с мондавошками держали для сороковой армии.

Так вот, имя у моего героя было не такое звучное, как у этого Исмаил-бея. И даже странно, как с именем Харитон он сержантом стал. Все одно кличка со школы была, понятно какая. Видом такой бычок синеглазый. Только дразнить не рекомендуется. Как нальется физиономия кровью – держись, деревня. Как-то, после боевых, Харитону перепало «зелеными» десять косых, по тем временам – тысяч тридцать рублями. Рассказывал, что брезговал мертвых «духов» обыскивать, а тут, на проческе, заметил – в зарослях ветка обломана. Сам такие заметки делал на охоте. Полоснул для верности короткой, а потом, шага не ступил – вот она, сумочка кожаная, под кустом. А внутри – пачка засаленных и книжечка, явно божественная, поскольку начертание имени Аллаха он к тому времени разбирал. Книжку с сумкой он командиру взвода отдал, а остальное – личный трофей. И командир доволен, поскольку в той книжечке много пометок было. А вдруг – информация, есть что начальству предъявить, без всякого конфуза. А то ведь как бывало – притащат коврик для намаза, и ну выдавать за знамя исламского комитета!