Драконье лето - Ольга Силаева

— Тебя это интересует?

— Нет, — я покачала головой, прижимая заветную книгу к груди. — Не только. Но теперь ты готов лететь.

Квентин открыл рот… и беспомощно развел руками. И вышел из комнаты.

Я подошла к окну. Поверх того места, где я прикасалась губами к холодному стеклу, светлел отпечаток живых горячих губ. Не думая, я коснулась его кончиком носа.

Как быстро все произошло. Час назад я спала, не подозревая, как начнется сегодняшнее утро, а теперь на моей спине горит послание, а в руках — дневник. Тот самый, того самого чародея…

На каменную террасу вышли две фигуры. Солнечные лучи позолотили алую и черную мантии; яркий блик вспыхнул на отполированных плитах.

Момента превращения я не заметила. Взвились одежды, распахнулись крылья, и красный шелк упал на землю. Когда последняя складка ткани коснулась каменного пола, я подняла голову, но успела только проводить взглядом крылатые тени.

Скрипа двери я тоже не услышала. И очнулась лишь мигом позже, когда тело стянули веревочные петли.

— Любопытный рисунок, — раздался голос Марека. — Похоже, нам стоит кое-что обсудить.

ГЛАВА 3

Квентин

Ветер бил в глаза. Первые минуты я осторожничал, боясь, что крылья переломятся от непривычной тяжести, но Вельер мерно летел впереди, и я скоро приноровился к его темпу.

Неужели Вельер так и будет задавать ритм?

А, неважно! Я стал собой, я в небе — впервые за много недель. Осеннее солнце греет тело, внизу качается земля, над каменными домами поднимается дымок, и он — тот, свой, рядом — это чувствует, осязает, вбирает крыльями. Это его земля. Это мой мир.

Горизонт вдруг немыслимо отодвинулся: впереди показалось море. Я задохнулся: от одной мысли, что я буду лететь над полосой прибоя, меня повело, голова закружилась, и я ринулся вниз, чуть не задевая животом серо-черные скалы.

Вельер качнул крыльями, поворачивая к полуразрушенному замку. Огромная четырехугольная башня, люк на крыше, зубчатое ограждение — постой-ка, откуда я все это помню? Неужели?..

…Я стою на крыше замка. Море так далеко внизу, что даже пены не видно, а за дальними скалами садится солнце. Все вокруг темно-розовое, как мамина улыбка — только она теперь редко улыбается.

— Смелее, Квентин, — говорит за спиной папа. — Я рядом.

— Но я ведь упаду!

— В этом весь смысл.

Нет уж. Я скрещиваю руки на груди, отрицательно качаю головой и делаю шаг назад. Ни за что.

И тут под ноги подворачивается карниз.

В ушах свистит. Я кувыркаюсь между крышей и морем, уже совершенно не представляя где что и, зажмурив глаза, жду, когда соленая вода наполнит нос, рот и уши. Но воздух коварно ударяет снизу, деревянной подушкой ложится под грудь, и я больше не кувыркаюсь — барахтаюсь, но не падаю.

Рядом хлопает парус. Раз, другой — почему, если на море нет ветра? И почему так громко, если до воды я не долетел?

Я осторожно приоткрываю глаза. Там, где минуту назад были руки, мерно дышат огромные крылья, и я замираю от восторга: неужели мои так выросли?

— Твои, — смеется папа. Он делает круг подо мной и возвращается. — Полетим к скалам или вернемся в замок?

Я поворачиваю голову и смотрю на скалы. Далеко.

Но не кончаться же чуду? Ни за что!

Я взмахиваю крыльями, и дорога сама ложится передо мной.

Вокруг сиреневые сумерки, воздух скользит и уходит вниз, как лыжня в горах глубокой зимой, а иногда сердце проваливается в яму, делает кувырок, и хочется поймать себя за хвост, снова и снова, оттолкнуться от папиной спины и взлететь к облакам. А потом, когда наступит ночь, сидеть на крыше, завернувшись в одеяло, пить молоко и смотреть на звезды.

…Солнце высоко, а мамы нет. И папы нет.

Я выбегаю из дома на траву. Я знаю-вижу-ощущаю, что стоит раскинуть руки и закричать, земля уйдет из-под ног, голова закружится, лужайка взметнется косым холмом, а тело вытянется в певучую струну. Тень огромных, в дом, крыльев накроет солнечный клевер, и страх уйдет вниз вслед за верхушками сосен.

— Квентин! — окликает тетушка. — Завтракать!

Но не сегодня. Я же обещал.

…Я вздрогнул, приходя в себя. Верхушка башни темнела совсем близко, и я с усилием развернулся: Вельер взял много левее, к старой каменной дороге. Когда-то она проходила над обрывом, за много метров до прибоя. Теперь волны плескались совсем рядом.

Вельер пролетел под одной из арок, ловко избегая брызг. Я миновал колоннаду, сделал петлю, разворачиваясь, и с неохотой сложил крылья.

Лететь к Вельеру, задевая своды и арки, было невозможно. Я вздохнул и тронулся в путь, царапая когтями камни.

Вельер задумчиво смотрел на меня. Он уже успел одеться: из кожаного мешка, что он нес в когтях, появился плащ и короткая туника.

— Каково это — так долго не летать? — спросил он, когда я подковылял к нему и упал на бок, возвращаясь.

— А то вы не знаете, — выдохнул я, лежа на спине. — Восторг и горечь одновременно. Кажется, что вот-вот переломится спина, но земля подталкивает вверх, и я снова властелин мира… нашего мира.

— Твоего мира. «Нашего» — это вежливый ответ. Когда становишься собой, видишь мир своим и только своим; иное невозможно. — Вельер протянул мне сверток с одеждой. — «Мое!», «мой мир», «мой путь». Это в подсознании. В крови.

Я подхватил тунику.

— Спасибо.

— За это не стоит благодарить, — негромко заметил Вельер, и я на секунду почувствовал себя неотесанным болваном.

— В том замке я учился летать, — неожиданно для себя сказал я.

— Я тоже, — он улыбнулся впервые со времени нашего знакомства. — И твой отец. И Рист. И… — Вельер замолчал. Жесткие складки у губ стали глубже.

— И моя жена, — с усилием закончил он.

Мои брови взлетели вверх.

— Я думаю, без этой истории разговора не получится, — спокойно продолжил он. — Когда-то, двадцать пять лет назад, мне очень повезло. Мы любили друг друга, не расставались ни на минуту, летали над морем наперегонки… В одну из прогулок у нее судорогой свело крылья, и она упала в воду. Я вытащил ее сразу, но до замка было почти два часа пути, и… Я затопил все камины, но она так и не смогла отогреться.

— Я сожалею… — тихо сказал я. — Но то, что произошло потом, — как вы могли? Зачем?

— Глупые счастливые девчонки, которые прыгали ко мне в постель? — Вельер смотрел на меня без улыбки. — «Драконьи невесты» — так, кажется, их звали в городе? Потом, когда в моем замке горели картины, а сам я ютился в какой-то хижине, я думал: что тогда на меня нашло? Горе? Понятные мужские желания? Или морская вода пригасила огонь, а с ним — сострадание и здравый смысл?