Крысы в городе - Александр Щелоков

Рыжов легко понял, что заставляет Лихоноса не выдавать оружия.

— Ладно, — сказал он, — сговоримся так. Ружье ты все же достань. И патроны. Лучше картечь. На всякий случай. Если не понадобится — уберешь. Я твоей пушки в глаза не видел. Идет?

— Сразу бы так и говорили, Иван Васильевич.

Ружье достали, но, к счастью, оно в ту ночь не понадобилось.

— Куда прикажете, командир?

Катрич, понимая всю серьезность истории, в которую влип Рыжов, все же еле сдерживал смех. Видеть следователя по особо важным делам в своих брюках — для него широких в поясе и длинных в гачах настолько, что их пришлось подворачивать сантиметров на двадцать, в пиджаке, который сползал с плеч, было весьма забавно. Рыжов понимал это и не обижался.

— Давай, шеф, в город, — ответил он тоном капризного пассажира такси.

Попрощавшись с Лихоносом, они тронулись в путь. По дороге Рыжов рассказал все, что с ним произошло, не упуская мельчайших подробностей.

Катрич некоторое время молчал, переваривая услышанное. Уже на подъезде к городу вдруг пошутил:

— Вели вы себя, Иван Васильевич, безответственно. Распивали с Калиновской вино. Разглядывали ее прелести. Потом сауна. Ночные купанья в реке. А без вас в городе черт знает что происходит.

Рыжов почувствовал, что шуткой Катрич предваряет какое-то важное сообщение, и счел нужным ему подыграть:

— Обижаешь, Артем. Я еще принимал грязевые ванны…

— Вот-вот, а за это время успели угрохать Ольгу Дмитриевну Тимофееву и ее любовника.

— Ты что?! Не может быть!

— Может, Иван Васильевич. Может. Вы все еще недооцениваете успехи общественных перемен.

На этот раз Рыжов шутки не поддержал.

— Подробности? Знаешь что-нибудь?

— На двадцать втором километре Черноморки «мерседес» мадам Тимофеевой выскочил на полосу встречного движения. Лоб в лоб столкнулся с «КамАЗом». «КамАЗ» оказался прочнее. «Мерседес» — всмятку.

— Кто был за рулем?

— Молодой хахаль Ольги Дмитриевны. Некий Эдуард Григорьевич Порохов. Эдик. Племянник банкира Порохова. Рыжов выругался.

— Было у меня предчувствие, когда вся эта история начиналась. Да не гони ты, Артем, не на пожар едем.

Катрич сбросил газ. Стрелка спидометра качнулась и свалилась до деления «60».

— Почему вы такое предполагали, Иван Васильевич?

— Калиновская обрубает концы. За фирмой «Ольга» ее фигура, ее деньги. На днях оканчивается квартал. «Ольге» надо было бы сдавать финансовый отчет. Теперь подождем проверки. Уверен, денег на счетах «Ольги» уже не найдут.

— Шикарно! — Катрич стукнул кулаком по ободу руля. — Вам не кажется, что вся эта сволочь во много раз умнее нас? Может, ей действительно суждено управлять государством?

— Может быть. Но пока мы живы, давай сопротивляться.

— Вы станете писать рапорт о происшедшем с вами?

— Ну уж нет. Если тебе плюнут в лицо, ты будешь жаловаться?

— Ха!

На шоссе появилась встречная машина. Моргнула фарами. Катрич убрал дальний свет.

— Вот и я отвечаю: «Ха». И давай договоримся. Мы еще вчера с тобой уехали на рыбалку к Лихоносу. С ним я об этом столковался. Он подтвердит. Возвратились только утром…

— Приятно с вами работать, Иван Васильевич, — Катрич снова включил дальний свет, и дорога стала видна до гребня тягучего длинного подъема. — Мы этой суке покажем.

— Ну зачем так? Калиновская скорее волчица. Красивая, умная, жестокая. Таких противников положено уважать. Вспомни, как мы оба прокалывались…

Катрич хотел сказать, что он-то не прокалывался, но обижать Рыжова не захотел.

— Было дело, — сказал он задумчиво.

— Дипломат, — усмехнулся Рыжов. — Я же подставлялся. Думал, ты меня уешь…

— Еще будет время. Еще будет.

Спустя два дня Рыжову позвонили из «Комбанка» и от имени Тарасова пригласили заехать к нему по срочному делу. На этот раз банкир встретил Рыжова на пороге кабинета. Они поздоровались как старые знакомые. Тарасов взял гостя под руку и провел к себе.

Торжественность и кажущаяся теплота встречи сразу насторожили Рыжова. Он ощутил, что ему подстилают соломку, чтобы бросок на землю был менее болезненным.

Рыжов не ошибся. Тарасов сразу ударил наотмашь.

— Дорогой Иван Васильевич, — голос банкира звучал сухо, а сам он выглядел мрачно. — Думаю, вас это не обрадует, но мы прекращаем финансирование следствия по делу Порохова. Такого же мнения и прокурор господин Жук. Короче, дело закрывается.

Рыжов с молодости умел держать удары. Спокойно, ни в чем не проявляя вскипевшего возмущения, сказал:

— Простите, господин Тарасов, я в последнее время основательно отупел. Что значит «дело закрывается»? Тем более когда следствие близится к завершению?

— Иван Васильевич, дорогой, поймите, мне тошно произносить слова, которые я скажу, но увы, никто из нас не сильней обстоятельств. Не знаю, помните ли вы Герцена, но у него есть замечательные строки: «А случай сей за неоткрытием виновных предать воле Божьей, дело же, почислив решенным, сдать в архив».

— И это я помню.

— Так вот, дело Порохова пора почислить решенным. Мы настоятельно просим вас взять в руки дело об убийстве Порохова. Это член правления Азово-Черноморского банка «Газинвест».

В кабинет без стука вошел Сазонов. Взял Рыжова за локоть.

—  Сергей Леонидович, -сказал он шефу, — можно, я заберу Ивана Васильевича? Мы с ним договоримся быстрее. Они вышли в приемную.

— Что скажешь? — спросил Рыжов. Он понимал, что Сазонов за сложившиеся обстоятельства вины не несет, но раздражение сдерживать не стал.

— Что тебе сказать, Иван? Ты человек умный и все понимаешь. Если Тарасов взял тебя за горло, то его душит кто-то другой.

— Рэкет?

— В широком смысле — да. Наш банк имеет статус уполномоченного. Это означает, что на наши счета Минфин переводит бюджетные деньги. Так вот Тарасова поставили перед дилеммой: либо он закрывает пороховское дело, либо бюджетные деньги пойдут в область другим путем. Думаю, ты догадываешься, какой убыток это может нанести банку.

— Неужели Минфину в Москве не выгодно, если мы назовем имена убийц?

— Минфину наши заботы до фонаря. А вот в области такое событие кое-кого страшит не на шутку.

— Откуда у Калиновской и господина Саддама столько силы, что они могут влиять на Минфин?

— Насчет их влияния на Москву — не знаю. Но денег у них достаточно, чтобы влиять на губернатора. Тот, в свою очередь…

— И Тарасов празднует труса?

— Не надо так, Иван Васильевич. Где можно, Тарасов удар держит. Ты знаешь, что было, когда он взял меня под себя?

— Нет, не в курсе.

— Так вот тогда владыко Антонин объявил Тарасову ультиматум: если генерал Сазонов будет работать в банке, епархия изымет оттуда свои деньги. Это сотни миллионов.

— И что?

— Ты же видишь: я работаю.

— А церковные деньги?

— Часть ушла в «Рубанок».

— И погорели?

— Естественно. Теперь епархия кривится, но имеет дело только с нами. И вот еще что. Тарасову ты нравишься. У него для тебя дело. Сумеешь подъехать сегодня к четырем в «Деловой клуб»?

На скрижалях Дворянской улицы писалась история Придон-ска. В древности здесь пролегал Соляной тракт, тянувшийся от Сиваша. На Дону пути разбегались. Один уходил в Калмыцкие степи, другой — в Закавказье. На развилке тракта стал расти торговый город. Естественно, самые удобные места на зеленом берегу заняли богатые особняки воевод, солеторговцев, скотопромышленников. Улицу, вдоль которой тянулись первые дома горожан, долго называли Соляной. Новый особняк Дворянского собрания с шестью колоннами, отделанный мрамором, подарил улице новое имя, и она стала Дворянской.

Красное знамя революции ворвалось в Придонск на волне штыкового удара. Оно принесло в облик старого города большевистскую новь. Новых домов на Дворянской не строили, но старые стали использовать в новых целях. Дворянское собрание занял Ревком, потом в нем обосновался Губком. Председатель Губкома большевик Самуил Яковлевич Моисеев в дни первых майских торжеств под звуки духового оркестра переименовал Дворянскую в улицу Троцкого.

Долго это название не просуществовало. Самуил Моисеев оказался крупным врагом народа. Его арестовали, изолировали от общества и тихо расстреляли. Улицу Троцкого нарекли именем Сталина и повысили в общественном статусе до проспекта. Новое название держалось сравнительно долго, но вечным не стало. Сталина удалили с пьедестала, Самуила Моисеева реабилитировали, а проспект переименовали в Революционный.

Демократия, завезенная в Россию Горбачевым с Мальты или из Зимбабве, первым делом дала власть уголовному миру. Придонск по числу преступлений на душу населения, считая еще не родившихся и уже умерших, быстро догнал столицу страны. А по переименованиям улиц скорее всего обогнал ее. Пушкинекая стала вновь Скотопрогонной. Гоголевская — Тряпичной. Проспект Гагарина — Старогончарной. Первый губернатор новой власти — демократ Моисей Самойлович Яковлев — первым своим постановлением вернул Революционному проспекту название Дворянской улицы. Потрясенное этим актом общество потомственных дворян Придонска присвоило Моисею Самой-ловичу титул русского князя.