Крысы в городе - Александр Щелоков

В то же время Рыжов понял: его судьба однозначно не решена. Ее будет определять кто-то третий, кого еще предстоит дождаться. Скорее всего этот неизвестный предложит какие-то условия. Если это так, то о их содержании догадаться совсем не трудно. Значит, существовало по меньшей мере два выхода из сложившихся обстоятельств. Первый — сразу пасть на колени перед теми, кто его прихватил, слезно просить о прощении, уверять, что готов служить их делу. В какой-то мере это будет выглядеть попыткой мышки ускользнуть из когтей кошки, что, безусловно, доставит хищникам дополнительное удовольствие, особенно если они заранее решили ее съесть.

Второй выход, кстати, единственно достойный человека чести, состоял в том, чтобы не показать своего страха, не сломаться и тем самым не доставить удовольствия этой умной хищнице, ожидавшей увидеть испуг в глазах жертвы, желавшей его сломать.

— Спасибо, госпожа Калиновская.

Рыжов сел за стол, взял белую салфетку, лежавшую рядом с прибором. Совсем не аристократически вытер тыльной стороной кисти разбитую губу. Посмотрел на мазок крови и вытер руку салфеткой. Сокрушенно вздохнул:

— Не могу понять, Лайонелла Львовна. Вы такая красивая женщина, — он помолчал, задумавшись над тем, какую дать ей оценку в дополнение к первой, и тут же поправился: — Очень красивая. И умная…

Она засмеялась нервным натянутым смехом: ей не было смешно, но она старалась показать, что ее веселят потуги следователя скрыть испуг. Ведь не мог же он не понимать, что ждет его в этих стенах.

— Я знаю, что вы скажете дальше. Мол, такая красивая, умная — и непорядочная. Так? — И тут же широким жестом гостеприимной хозяйки представила стол. — Вы пейте и ешьте. Что с вами делать, еще не решено, но в любом случае угощать у меня вас больше не будут.

Не притронуться к еде, не выпить после такого приглашения значило выдать нервную напряженность, которая отбивает аппетит. Демонстрировать своих чувств Рыжов не собирался. Он оглядел стол взглядом человека, приглашенного попировать, взял бутылку красного вина. Посмотрел на этикетку. Щелкнул по ней ногтем.

— «Киндзмараули»? Тешите самолюбие?

— Почему? — Она недоуменно вскинула брови.

— Насколько я знаю, это было любимое вино друга советских детей товарища Сталина.

— Да? Я этого не знала. Просто оно мне нравится.

— Если так, то я налью вам?

Рыжов привстал, наполнил ее хрустальный бокал. Потом налил свой. Поставил бутылку на место. Зацепил вилкой аппетитный кусок копченого угря, положил на тарелку. Взял белую булочку, аккуратно разрезал пополам и намазал маслом. Хозяйка следила за ним внимательным взглядом, стараясь понять, что же чувствует этот человек и в каком ключе с ним вести беседу дальше.

Рыжов поднял бокал.

— Без тоста вроде бы и неудобно. Верно?

Калиновская усмехнулась.

— Давайте произносите.

— За удовольствие знакомства с вами, Лайонелла Львовна.

— Такое ли это удовольствие? — Калиновская еще раз оценивающе оглядела его.

Рыжов левой рукой погладил затылок.

— Шишка еще не прошла, но удовольствие я получил. Слишком долго блуждал в темноте, да вот вышел на свет. Разве этого мало? И в круге света — вы.

Калиновская милостиво улыбнулась.

— Жаль, мы познакомились в неподходящих условиях. Мне кажется, вы интересный человек.

Она пригубила вино. Рыжов выпил свой бокал до дна.

— Меня утешает, что это все же произошло. Вот я вижу вас…

— Боялись, что вашу работу прервут на половине пути?

— Вы постеснялись сказать «следствие»?

Она улыбнулась.

— Разве следствие не ваша работа? Вы ешьте, ешьте…

За широким окном догорала багровая полоска заката. Освещенное им стекло выглядело раскаленным. В открытую форточку плыл свежий воздух, напоенный запахом свежескошенной травы. Где-то в небольшом отдалении по рельсам простучала электричка. Значит, железная дорога рядом.

Они вели разговор легкий, казалось бы, дружеский, светский, но каждое слово, каждая фраза в нем были острой бритвой, вложенной в красивый пакетик.

— За себя я не боюсь. — Рыжов снова наполнил бокал. — Прекрасное вино, вы позволите? Меня пугает другое. Как бы вы не исчезли с моего горизонта. Умахнете за границу, и потом ищи-свищи.

— Зачем вы влезли в это дело?

— Разве следствие не моя работа?

— Ваша, конечно. Но вы за нее взялись слишком рьяно. С вами, насколько я знаю, беседовал на эту тему Кадулин. Почему вы ему не вняли?

— Даже это вы знаете?

— Почему нет? Неужели трудно понять, что изменилось в нашей жизни?

— Почему трудно? Насколько я понимаю, произошла криминальная перекройка власти.

— Это кривой, искаженный взгляд на действительность. Просто родилось новое энергичное общество, в котором будут править здравомыслящие умные люди. А вы по инерции служите старому строю, верите в его догмы. Пора, Рыжов, отряхнуть пыль с ушей. Прошло время, когда считалось, что труд — это владыка мира, а рабочий с молотком — хозяин земли. Теперь все встает на свои места. Над миром будет властвовать капитал. Править всем вокруг будут те, кто обладает деньгами. Чем больше денег, тем больше власти.

— Вы поражаете меня своим цинизмом. Кто бы ни правил миром — труд или капитал, в обществе должен существовать и работать закон.

— Конечно, но закон этот обязан служить капиталу.

— Допустим…

— Не надо допускать. Сейчас я вам кое-что покажу.

Калиновская встала и легкими шагами, вызывающе покачивая бедрами, вышла из столовой. Черные дорогие брюки, туго облегавшие ягодицы, соблазняюще поблескивали.

«Красивая, черт возьми, — подумал Рыжов еще раз, — и надо же…»

Впрочем, разве может красота свидетельствовать о доброте? По-своему красива и тигрица, а попади к ней в лапы… Кстати, Лайонелла — это что-то вроде львицы. Такая она и есть — красивая, безжалостная охотница…

Все время, пока Калиновская отсутствовала, Рыжов не сделал попытки подняться со стула. Он знал — даже в пустой комнате его свобода ограничена. Пытаться проверять, насколько длинен поводок, на который его посадили, не имело смысла.

Калиновская вернулась с красивой пластиковой папочкой в руках.

— Позвольте продолжить, господин Рыжов. Не обижайтесь, но меня просто смешит ваша вера в то, что закон может быть выше денег, выше реальной власти и что вы с дурацким Уголовным кодексом в кармане можете вершить справедливость, а деловые люди должны вас бояться. Неужели вам еще не стало ясно, что обвиненного в воровстве богатого человека — например, господина Мавроди — никто не может тащить в милицию или в прокуратуру? Сам народ, который он обобрал, сделать этого не позволит. Деньги, если желаете, решают все.

Она достала из папочки, которую принесла, бумажку с печатным текстом и подвинула к нему. Смотрите: «Уважаемая госпожа Калиновская». Рыжов бросил взгляд на подпись под текстом. Три закорючки на первый взгляд читались как слово «Ева», написанное латынью. Шрифт больше всего походил на иврит.

Внизу типографская надпись поясняла значение загогулин:

«Егор Гайдар».

— Это не призыв отдать голос за «Выбор России», — пояснила Калиновская. — Это прямое предложение купить у новой власти теплую должность.

Ее палец алым ногтем коснулся строки: «Если ваше участие в предвыборной кампании нашего блока превысит 500 млн. руб. — в этом случае все аспекты нашего содружества будут обсуждены нами индивидуально».

— Вы умеете читать между строк?

Рыжов брезгливо поморщился.

— Хотите меня удивить или испугать? Кстати, Гайдар — далеко не выбор России. И далеко не тот человек, которому можно вверять ее судьбу.

— Об этом можно поспорить…

Поначалу Рыжов не догадывался, что заставило Калиновскую начать странную дискуссию. И вдруг он понял — немногие сохранившиеся у нее остатки совести, должно быть, все же беспокоили ее, заставляли искать оправдание своему поведению, объяснять правомерность своих действий ссылками на какую-то новую мораль.

Попытки облагородить осуждаемые общественным сознанием дела, оправдать преступления, наполняя их неким великим смыслом, высшей целесообразностью, предпринимались людьми уже не раз.

Большевики для пополнения своей партийной казны грабили в России банки. На раннем этапе революционной истории это подавалось как подвиг партийных героев-боевиков. Позже о такого рода ограблениях перестали говорить и сделали все, чтобы люди забыли о прошлом.

Героем большевистских легенд стал молдавский бандит Григорий Котовский. Он грабил богатых помещиков и прятался от властей на одесских малинах. Его называли борцом за социальную справедливость лишь потому, что Котовский стал служить революции. Но и когда кто-то видел, чтобы крупный бандит, глава опасной шайки, грабил хижины бедных, а не дворцы богатых?

Пират Морган, удачливый грабитель, безжалостный убийца, стал адмиралом английской короны и романтическим героем многих книг и кинофильмов. Богатую добычу — слам, если говорить воровским жаргоном, — он отдавал в казну королевы, не забывая себя и своих подельников. Как же не навести на такого книжный глянец?