Сиротка - Мари-Бернадетт Дюпюи

— Бедный месье Эрнест понемногу впадает в детство, — прошептала она. — Сейчас он живет у детей, в Шамборе. Они наверняка приехали в поселок, раз он здесь.

Стоя на пороге солидной постройки, которую недавно перекрасили и в которой размещалось почтовое отделение, почтальон подставлял лицо солнцу.

— Добрый день! — звонко поздоровалась с ним Эрмин.

— К сожалению, не для всех он добрый, — отозвался почтальон. — Месье кюре только что получил письмо, которое его очень огорчило. Да вот и он сам!

Увидев Лору, аббат Деганьон поклонился. Он считал ее пламенной католичкой, ведь молодая женщина каждое утро приходила в церковь молиться и присутствовала на воскресной мессе.

— Ах, мадам, знаете ли вы новость? — начал он. — Скоро поселок останется без священнослужителя. В конце декабря я уезжаю[66]. Хуже того — мне сообщили, что в будущем году или еще через год нашу церковь разберут на части. Что-то уйдет в приход Сен-Эдмон-ле-Плен, часть — в приход Сен-Люджер-де-Мило. Алтарь и скамьи, скорее всего, будут проданы. Но что я могу с этим поделать? Можно попрощаться с нашим муниципалитетом!

— Отче, это невозможно! — вскричала Эрмин. — Нам нужна церковь!

— Прихожане будут ездить в Шамбор, — вздохнул аббат. — По крайней мере те, у кого есть средства передвижения. Я не в силах ничего изменить.

— Искренне вам сочувствую, — сказала Лора. — Хорошо, что мы сможем все вместе отпраздновать Рождество.

— И я буду петь, — добавила девушка. — Я спою много-много гимнов, чтобы развеять хоть чуть-чуть нашу тоску. Поверьте, нам всем будет очень грустно, особенно потому, что вы уезжаете!

Аббат Деганьон невесело улыбнулся. Он искренне любил эту милую девочку.

— Наш соловей пообещал, что споет, и у меня сразу стало легче на сердце! Но до Рождества еще далеко. Нужно насладиться прекрасной осенью. Не хочу вас больше задерживать, ведь вы гуляете!

Он ушел, и его высокая фигура в черном еще долго виднелась в конце улицы. Лора предложила вернуться домой. Встреча с кюре окончательно ее расстроила. Настолько, что она не смогла этого скрыть.

— Мама, тебе нехорошо? — обеспокоенно спросила Эрмин. — Ты очень грустна. Я чувствую, что Валь-Жальбер тебе не по душе. Ты ведь жила в Монреале, так что я могу это понять.

— Скажем, Роберваль нравится мне куда больше, — вынуждена была признать ее мать. — Порт дает городу жизнь: процветает торговля, приходят и отплывают суда, всюду суета… Но здесь мне хорошо, потому что ты рядом. Когда ты думаешь переехать ко мне? Я заказала мебель для твоей комнаты, и Селестен хоть завтра покрасит стены в цвет, который ты выберешь.

— Я хочу подождать, пока Бетти совсем поправится.

Лора не осмелилась настаивать. Она боялась сделать неверный шаг, дать семейству Маруа вовлечь себя еще в одну бесполезную ссору.

— Разумеется, так будет лучше. Я говорю глупости. Но это не помешает нам обустроить твою комнату. Если ты когда-нибудь останешься там на ночь, я уже буду счастлива!

Эрмин взяла мать за руку. Они как раз поравнялись с монастырской школой. На последней ступеньке крыльца сидела Шарлотта. Между коленями у девочки был полотняный мешочек.

— Шарлотта! — позвала ее девушка. — Онезим не пришел забрать тебя?

— Нет. Мой брат получил новую работу в Робервале, там же, где и папа. Никто не может забирать меня в такое время. Мама говорит, что я перестану ходить в школу.

— Ни в коем случае! Знаешь, что я придумала? По вечерам я стану отвозить тебя домой на Шинуке. Ты будешь ездить верхом. А сейчас давай руку, и пойдем домой. Мама, ты не соскучишься без меня? Увидимся завтра. Я пообещала Бетти, что приготовлю ужин.

Молодая женщина отрицательно помотала головой. Она устала, и разговаривать не хотелось. Лора стояла и смотрела вслед Эрмин и Шарлотте, пока девочки не скрылись за углом домика священника.

«Сколько лет мне придется прожить в этом поселке, который скоро исчезнет с карты страны? — спрашивала она себя. — Ну почему Эрмин так хочется жить именно здесь? Похоже, она раз и навсегда решила провести свою жизнь в Валь-Жальбере, где нет ни врача, ни магазинов и скоро не будет даже церкви. А затем и монастырскую школу закроют. Как только вырастут последние ученики…»

Через неделю, после мессы, они снова вернулись к этому разговору. Эрмин вместе с Лорой пришли на службу. С другой стороны прохода сидели Маруа. Все вместе они занимали целую скамью: Жозеф в коричневом костюме и при галстуке, Симон — в синем, Элизабет, которая в этот день впервые вышла из дома после болезни, Арман и Эдмон.

Аббат Деганьон объявил об окончательном прекращении церковных служб с первого января 1931 года, чем очень огорчил своих прихожан.

На выходе из церкви Жозеф несколько раз повторил мэру, что много месяцев назад заподозрил, чем кончится дело. Бледная и исхудавшая, Элизабет смотрела и слушала с отсутствующим видом. Эрмин подошла и поцеловала ее.

— Тебе не следовало вставать, Бетти! Ты еще очень слаба. Скажи, ты не расстроишься, если я пообедаю у мамы?

— Нет, конечно. Тем более что ты разогрела нашу еду перед уходом. Я поем и снова лягу.

Они обменялись нежными понимающими взглядами, которые разбудили в Лоре ревность. «Но что я могу с этим поделать? Эта женщина и моя дочь столько пережили вместе! Они так близки, понимают и любят друг друга… Я же оставила ее годовалой крошкой и только теперь обрела вновь. Мы еще чужие друг другу».

Эта мысль приводила ее в отчаяние. Но Эрмин об этом не догадывалась. Она вернулась к Лоре и ласково ей улыбнулась.

— Я сильно проголодалась, мам. Наверное, всему виной сырость и холод. Погода скоро поменяется.

— Ты права, я тоже вся продрогла, — ответила молодая женщина. — Давай поскорее вернемся домой!

На обед Мирей приготовила курицу в сливочном соусе, картофельное пюре и яблочный пирог. Экономка любила повторять, что готовит на французский манер. Эрмин не видела большой разницы между ее яствами и блюдами, которыми кормила свою семью Бетти, однако помалкивала.

Лора попросила накрыть к обеду круглый столик в гостиной. Серебряные приборы и хрусталь сияли. Накрахмаленные и безукоризненно чистые салфетки были подобраны в тон скатерти.

— Можно подумать, что мы в «Château Roberval»! — весело заметила Эрмин. — По крайней мере, мне кажется, что твоя гостиная так же красива, как номер в отеле.

Они сели друг напротив друга, под люстрой с подвесками. Из кухни доносился грохот кастрюль.

— Мама, почему Мирей и Селестен обедают отдельно, даже когда меня нет?

— Им было бы неудобно сидеть со мной за одним столом, дорогая.

— Это странно, — сказала Эрмин. — Мне не верится, что ты была такой, как мы, когда родила меня.

— Что ты хочешь сказать этим «такой, как мы»?

— Как Бетти, мадам Мелани, Мирей… Простым человеком, у которого нет больших денег. Мне кажется, ты всегда была богатой. У тебя изысканные манеры, правильная речь… Даже меховая шубка, в которой ты пришла на мессу — я никогда не видела ничего красивее…

Уязвленная словами дочери, Лора нервно покусывала нижнюю губу.

— Эрмин, я прожила почти двенадцать лет в тени Фрэнка, который родился в очень состоятельной семье. Благодаря ему я многому научилась. Как тебе объяснить?.. Он показал мне другой мир, изменил меня. Я не смогу стать прежней Лорой. Хотя так ли велика разница между мною тогдашней и мною теперешней? В первый вечер, который мы провели вместе, я рассказывала тебе, что на родине, в Бельгии, я училась, да и твой отец получил хорошее образование. Я не могу говорить, как местные жители, потому что я иностранка. И не надо на меня за это сердиться, дорогая.

— Но я и не сержусь, мам, — поспешила заверить ее Эрмин, которую удивил сухой тон матери. — Бетти часто говорит, что сестры дали мне неплохое образование и привили хорошие манеры. Надеюсь, что тебе за меня не стыдно.

Мирей вошла в комнату, неся блестящую от жира курицу и блюдо с картофельным пюре. Она услышала последние слова девушки и не смогла удержаться от замечания:

— Ну как твоей матери может быть за тебя стыдно, Эрмин? Как только тебе такое в голову могло прийти? Ты состоишь из одних достоинств: милая, всегда готовая помочь, ласковая, скромная!

Лоре вмешательство экономки пришлось не по вкусу, и она сделала ей знак выйти. Потом спросила тихо:

— С каких это пор Мирей говорит тебе «ты»?

— С тех самых, когда я ее об этом попросила, — отрезала Эрмин. — Еще я просила, чтобы она перестала величать меня «мадемуазель». Это слишком помпезно. И поскольку я не могу познакомиться со своими дедушкой и бабушкой со стороны отца, я представляю себе, что моя бабушка — Мирей.

— А Селестен — дедушка? — с улыбкой спросила Лора. — Моя дорогая девочка, прости меня. Я знаю, что настроение у меня иногда быстро меняется, и не могу это контролировать. Думаю, это последствие многих лет амнезии. Один доктор из Монреаля объяснил, что механизм работы памяти очень и очень сложен. Я помню свою жизнь до брака с Жослином, помню жизнь в браке с Фрэнком Шарлебуа. Но иногда мне кажется, что во мне живут две разные женщины. И, если бы я тебя не нашла, думаю, в конце концов сошла бы с ума.