Улица Полумесяца - Энн Перри

– Кто принес их вам? – с металлом в голосе гневно повторил Питт, хотя на душе у него скребли кошки.

Ему не хотелось слышать ответ, почти наверняка подтвердивший бы его подозрения.

– Откуда мне знать! Неужели вам взбрело в голову, что я спрашиваю имена и адреса каждого молодого любителя, заявившегося ко мне с горсткой снимков? Это приличные фотографии. Ничего плохого в них нет. Ну, я и купил их. Честная сделка. О чем тут еще толковать?

– Опишите его!

– Описать его?! Вы свихнулись или с рожденья такой? – Торговец чертовски оскорбился. – Это был просто молодой парень, вообразивший себя фотографом. И, пожалуй, как фотограф он совсем не плох.

– Высокий или малорослый? Брюнет или блондин? Опишите его! – процедил Томас, сжав зубы.

– Ну, высокий! Блондин! Да в них же нет ни капли непристойности! Подобные фотки вы можете найти по всему Лондону… по всей Англии. С чего вдруг вы к ним прицепились?

– Он видел у вас другие открытки? Типа той, где Офелия прикована к лодке?

Торговец помедлил с ответом, и Питт мгновенно понял, что именно Орландо приносил эти фотографии и видел открытку Кэткарта, на которой была изображена его мать. До сих пор суперинтендант цеплялся за надежду, что это мог быть Беллмейн или даже, по какому-то таинственному стечению обстоятельств, Ральф Маршан, продолжавший свой крестовый поход против порнографии.

– Инспектор Телман! – резко произнес Питт, повернувшись к своему коллеге.

Тот вздрогнул, рассыпав по полу пачку фотографий.

– Да, сэр?

– Ступайте найдите поблизости констебля, и мы выставим здесь охранный пост. Похоже, нам придется продолжить допрос на Боу-стрит.

– Ох, ну ладно! – ворчливо бросил продавец. – Может, он и видел ту картинку. Но я не уверен!

– Как его фамилия? – вновь повернулся к нему Томас.

– Я должен заглянуть в свои записи.

– Давайте, и поживей!

Бормоча что-то себе под нос, Хэдфилд вернулся к конторке и спустя несколько томительно безмолвных минут направился к Питту, помахивая какой-то бумажкой. Имени там не было – только сумма денег, краткое описание фотографий и дата, предваряющая на два дня ночь убийства Кэткарта.

– Благодарю вас, – тихо сказал Питт.

Выражение лица Хэдфилда доходчиво выразило те слова, которые он не посмел сказать.

Томас выдал ему расписку в обмен на снимки, которые, на его взгляд, несомненно, сделал Орландо Антрим, и на товарный чек с важной датой.

Улица встретила полицейских пронизывающим холодным ветром.

Телман вопросительно глянул на начальника.

– Орландо Антрим, – удовлетворил суперинтендант его молчаливый интерес. – Он заходил сюда за два дня до смерти Кэткарта. Если он видел ту открытку с изображением его матушки и, возможно, еще какие-то, то что, по-вашему, он мог почувствовать?

Сэмюэль страдальчески сморщился, явно показывая, какие противоречивые чувства охватили его.

– Я не знаю, – промямлил он, споткнувшись и сойдя с тротуара на мостовую, чтобы пересечь улицу, после чего мрачно добавил: – Точно не знаю.

Питт попытался поставить себя на место Орландо. Сесиль была актрисой. Ее профессия предполагала откровенное изображение чувств перед публикой и вызывающее поведение, пробуждавшее людские страсти. Должно быть, сын привык к этому. Но мог ли он воспринять благосклонно эту открытку?

Гротескное изображение Офелии так ясно отпечаталось в памяти Томаса, что ему не понадобилось даже вынимать снимок из кармана. Женщина, в прямом смысле слова прикованная цепями, но изображавшая тем не менее вспышку сексуального наслаждения, словно ее возбуждала не свобода, а именно такое рабское положение. Это предполагало, что она жаждет отдаться в руки жестокого властителя, жаждет вынужденного подчинения. Изображая вожделение в лодке, модель лежала в приподнятых юбках, открывавших разведенные и согнутые в коленях ноги. Такой образ, безусловно, не мог навести на мысль о каких-то нежных чувствах, тем более о любви.

Если б Питту, по какому-то невероятному случаю, довелось увидеть в таком виде свою мать, он мог бы испытать лишь безмерное возмущение. Даже сейчас, просто шагая по тротуару с нарастающей скоростью, Томас не мог позволить такому образу возникнуть перед своим мысленным взором. Это осквернило бы сам источник его собственной жизни. Он видел в матери женщину совсем другого рода, и, по его разумению, она искренне любила его отца. В детстве ему частенько приходилось слышать, как они вместе смеялись, видеть, как они целовались и как смотрели друг на друга… Живя с ними, он познал, каковы природа и проявления любви.

Но эта фотография не имела ничего общего с любовью или с теми интимными наслаждениями, которыми щедро делились между собой любовники. Она издевательски пародировала любовь.

Конечно, мир полон разных людей, и пристрастия некоторых из них Томас счел бы отвратительными, если б ему пришлось столкнуться с ними. Но совсем другое дело – обнаружить их в собственной семье.

Мог ли он представить Шарлотту в таком виде… Кровь бросилась полицейскому в голову, и он невольно стиснул зубы и сжал кулаки. Если б кто-то нагрубил его жене, то Питт мог бы потерять голову от гнева. Если б кто-то обидел ее, он, вероятно, ударил бы обидчика, а уж потом подумал бы о последствиях.

И его сердце, наверное, разорвалось бы от горя, если бы кто-то представил Джемайму в таком виде и попытался обойтись с нею подобным образом.

Сесиль Антрим, так глубоко понимавшая переживания самых разных людей, почему-то не захотела учесть тех страданий, которые может испытать сын, увидевший в таком виде родную мать. Неужели у нее и мысли не мелькнуло о том, к какому горю и смятению это может привести?

Суперинтендант подумал о ее сыне. Если Орландо увидел эту открытку или любую из ей подобных, он мог покинуть ту лавку ослепленный гневом. Он чувствовал себя потерянным в мире улиц и каменных домов под закопченными небесами, с запахами дыма, отбросов и лошадей. Вероятно, поглощенный своей внутренней болью, молодой актер сгорал от ненависти.

А главное, так же, как и Питт, он мог терзаться одним вопросом – зачем? Есть ли причина, достойная такого способа борьбы? Томас мог спросить Сесиль об этом и тем не менее испытал острое разочарование в женщине, чьим замечательным талантом восхищался и чьи сценические образы заставили его думать и, более того, сопереживать ей на сцене. Какие же безгранично более мучительные чувства, должно быть, испытывал Орландо!..

С самого начала расследования Питт склонялся к тому, что убийство совершили на почве страсти, а не просто избавились от какой-то угрозы, даже если речь шла о вытягивающих все жизненные соки лапах шантажиста. Преступление было вызвано ненавистью и страхом, но и это было еще не все, учитывая, что посмертный наряд и поза Кэткарта издевательски изображала картину Милле и точную копию композиции, нанесшей кому-то неисцелимую душевную рану.

– Так по-вашему, он знал, кто сделал эту фотографию? – Голос Телмана, прервавший размышления Питта, звучал хрипло, но очень тихо, едва слышно.

– Нет, – ответил суперинтендант, когда они остановились на обочине тротуара, пропуская рвущихся из упряжи лошадей, стремительно пронесших мимо них грохочущий по мостовой экипаж, – вряд ли. Он увидел ее за два дня до смерти Кэткарта. И мне кажется, что как раз за это время сумел это выяснить.

Томас направился на другую сторону улицы, сам не зная, куда именно он идет. В данный момент ему просто необходимо было ощущение напряженного физического движения, остановка казалась невыносимой.

– И как же он мог узнать об этом? – спросил инспектор, пробежав немного, чтобы догнать начальника. – Откуда он мог начать? Вряд ли он спросил у нее. Более того, если б я оказался на его месте, я не смог бы даже просто поговорить с ней.

– Он принадлежит к актерской династии, – задумчиво произнес Питт, – и, наверное, лучше любого из нас умеет скрывать свои чувства… – Несколько шагов он сделал в молчании, а потом заговорил снова: – Парень мог догадаться, что открытка сделана профессионалом… предпочитавшим работать с прямоугольными композициями. Профессионалы не используют усеченные округлые рамки. Их можно делать только при дневном освещении. И едва ли производителю пленки, к которой пристрастились любители, удалось усовершенствовать ее.

Ворчание Телмана выразило глубокое отвращение. Острота его чувств не поддавалась словесному выражению. Он вышагивал рядом с Питтом, напряженно ссутулившись и втянув голову в плечи.

– Возможно, он принялся наводить справки о разных профессионалах, – продолжал размышлять Томас, – очень осторожно, не привлекая внимания. Он мог уже задумать убийство… или по меньшей мере какую-то конфронтацию. Откуда он мог начать свои поиски?

– Ну, если он старался держать их в секрете, то ему чертовски трудно было что-то выяснить, – возразил Сэмюэль. – Во всяком случае, он не мог, как вы, спрашивать всех и каждого про эту фотографию.