Главное управление - Андрей Алексеевич Молчанов

– Помните заявителя по квартирному ограблению? – спросил он. – Так вот. Есть новость. Сегодня ему позвонили разбойники. Сказали, что готовы вернуть похищенные из жилища ценности за сумму в размере пятнадцати тысяч долларов.

– Экая прелесть! – изумился я. – Всегда бы так! А каким образом должен произойти обмен?

– Настораживает, что здесь все крайне незамысловато, – донесся ответ. – Клиенту предписано положить сумму в конвертик, а конвертик отвезти в хрестоматийно богатый уголовными традициями район Марьиной Рощи. У дома номер пять, у первого углового подъезда, рядом с водосточной трубой, имеется подвальная ниша. Именно в эту нишу конвертик должен быть умещен. Завтра в три часа дня. Думаю, живут они там, лиходеи. И угол дома просматривается из окон какой-нибудь квартиры… Я отправил ребят провести разведку на местности, скоро доложатся.

– Как приедут – все ко мне, – сказал я, заинтригованный подобным разворотом событий, и уселся просматривать текущие бумаги.

И вскоре поймал себя на мысли, что содержание их доходит до меня трудно и вяло, сквозь вату какой-то подспудной тревоги и неудовлетворенности.

Олейников и его предложение выступить войной против олигархического союза – вот что беспокоило меня! Я чувствовал, что, идя на поводу у чекистов, могу нешуточно подставить себя. И более всего не хотелось участвовать во всякого рода покушениях, вчистую сходящих с рук сегодня, но способных разоблачиться в дальнейшем. Мне не верилось ни в свою неуязвимость, ни в неуязвимость Олейникова. Что сулят нам внезапные превратности будущего? Здесь стоит вспомнить поучительный пример – финал полицейских Третьего рейха. Предполагали ли они столь бесславный и позорный конец своих судеб? А ведь они были шестернями в механизме цельной, устремленной системы, одухотворенной пусть пагубной, ложной, но все-таки идеей, в которую свято верили миллионы их сограждан. А где хоть какая-то вера в праведность государственного устройства у нас? В заказном телевизионном экране? У кучки искренних приверженцев режима, непосредственно получающих от него блага? А рассыпься режим – начнутся поиски виновных.

Потому – какая стабильность и уверенность?

Наши с Олейниковым власть и влияние казались мне шаткими и временными, зависящими от конъюнктуры текущих событий, от капризов судьбы и начальства, от внезапных поворотов государственной машины, управленцы которой не знали ни цели ее движения, ни своего предназначения и не обладали никакой верой, кроме веры во мзду и в спасительные банковские счета за рубежом. Точно такие же людишки из среднего звена власти, которая, по сути, все и решала, сидели в своих креслах и в СССР. Но тамошние кресла не качались, аппетиты восседающих на них были куда скромнее, и многие трудились на совесть, пропитанные коммунистической идеологией и страхом воздаяния за злоупотребления властью. Кроме того, тогда СССР управлял ситуацией, сейчас же ситуация управляла страной.

В прочности своих позиций ныне не был уверен никто. Принцип номенклатурных должностенок, оставшийся в наследство от прошлого тоталитарного режима, внешне был сохранен, но не нес в себе прежних безусловных гарантий непоколебимости и процветания. Их обеспечивали лишь возможности взяток и казнокрадства. Честных чиновников, существуй такие, ожидала бы нищая старость и полнейшее забвение. Да честных никуда и не назначали. Время блаженных закончилось, наступила эра прагматиков. Государственный строй, определяющийся как тотальная коррупция, сам выплодил из своих недр вассалов-хищников с безошибочной сигнальной системой определения себе подобных и их принадлежности к руководящей крысиной стае.

Угодившие по недоразумению в стаю чужаки, не соответствующие признакам породы, незамедлительно сжирались. Свои, но попавшие в немилость, затаптывались без промедлений, всем коллективом, упоенным блаженством санкционированной свыше расправы. Зачинались расследования, припоминалось давно забвенное, придумывались невероятные прегрешения, в истинность которых надлежало уверовать. Желательно – всем.

Однажды с приятелем я ехал по зимней, тянувшейся через лес дороге. Гнали, несмотря на гололед, на приличной скорости и вдруг увидели рванувшего наперерез машине из придорожного сугроба хлипкого, худосочного кабаненка, похожего на бродячую, очумевшую от мороза собаку. Тормозить было поздно. Глухой удар, жуткий визг, переламываемые подвеской кости, шелест кардана и днища, вминающих в осклизлый асфальт податливую плоть… И наконец, скрюченный бурый комок с подрагивающими в агонии копытцами, хрипящий натужно за обрезом багажника остановившейся машины.

Мы оторопели, потерявшись в мыслях, не зная, что делать и как поступить. Но в следующее мгновение из леса, обтекая машину, хлынула целая волна мощных кабаньих хребтов основной стаи, и нам одинаково подумалось, что из мести за убитого собрата эти тонны налитой дикой силой жил и мяса опрокинут нас с дороги в кювет и затопчут как консервную банку. Однако с хрюканьем, визгом и чавканьем волна обтекла машину и пронеслась дальше, за обочину, в заснеженные дебри, и то, что мы увидели на пути ее слепого, безумного похода, заставило похолодеть: от подранка осталось лишь несколько розовато-молочных костей, сиротливо раскиданных по слякотному полотну дороги.

Говорят, генетически человек похож не столько на хрестоматийно причисляемую к нашим предкам обезьяну, сколько на свинью. Судя по моим воспоминаниям о том давнем происшествии – не только генетически.

И вот – вывод из размышлений моих скорбных и личного нерадостного опыта: рассчитывать на круговую поруку, царящую в моем ведомстве, мне не следовало. Как и передавать своими руками аммонал в руки Лене Плащу. И уж тем более обеспечивать прикрытие его злодейств собственными оперативными силами, плодя соучастников, способных превратиться в свидетелей. Но на какие-то рискованные отступления, означающие решительные деяния, волей-неволей предстояло пойти, дабы не прослыть трусом и не уронить авторитет в глазах Олейникова. Ведь, по сути, надежным спасательным кругом, случись что, мог для меня стать только он.

Информацию по криминальным подвигам Ходоровского и Сосновского я предоставил ему в избытке, хотя в ее практическом использовании на текущий момент сомневался. Как сомневался и в том, что кто-то способен прижать Волоколамского – финансиста выборов президента, сохранившего, как я знал, в укромном месте все банковские платежки по данному поводу в качестве своей страховки. Кроме того, зарплаты сотрудников того же ФСБ перечислялись со счетов его банка. Как, впрочем, МВД, Минюста, армии и самого Кремля. По фактам криминального отмывания денег на территории США у меня лежали две папки материалов, тем более моя американская подруга Лена активно с олигархом сотрудничала и просвещала меня о подробностях его афер восторженно и постоянно. Но кто бы мне позволил отдать эти папки в ФБР – единственную службу, способную распорядиться ими по назначению? Не удивлюсь, если бы мне пришили статью о шпионаже. Хотя руки чесались. Но с другой стороны: американцам был крайне выгоден бардак в России и вывод ее денег в свои банки, а потому симпатичен и Волоколамский со всеми его аферами.

Беззаветные от