Каббала и бесы - Яков Шехтер

Во время духовного восхождения всякий постигающий объединяет левую и правую линии, образуя среднюю, – не простое соединение двух противоположных качеств, но новое свойство, возводящее его на новую духовную ступень. Супружеская любовь и брак символизируют союз левого и правого аспектов мироздания. Вот почему в данной книге Якова Шехтера – «книге средней линии» – так много рассказов о любви.

Любовь, соединение двух любящих душ – мужской и женской – сердцевина еврейской эзотерики и самая большая тайна Вселенной. Совокупление мужа и жены, предназначенных друг другу, не «грех», не уступка дьяволу, но осуществление замысла Творения. Самая известная в современном мире каббалистическая традиция – лурианская Каббала – говорит о делении всего сущего на свет и сосуд. Светом называется дарование блага Творению, сосудом – способность Творения воспринимать благо Творца. Вхождение света в сосуд Каббала именует зивугом – единением, или совокуплением. Поэтому значительная часть еврейских преданий, идущих из глубокой древности, пронизана любовной символикой. Символы эти многозначны. Встреча царя и царицы – это и единство Бога и человечества, и Синайский завет между Всевышним и его народом, и соединение Творца с Шехиной – Божественным присутствием, называемым также Матерью мира.

Любовная тема, столь важная в преданиях мудрецов древности и хасидских сказках трех последних веков, теряет свое царственное величие в произведениях авторов конца 19-го – начала 20-го столетий, писавших на идише и иврите, – тех, кто либо живописал процесс секуляризации еврейского народа, либо сам был активным участником этого процесса. В мире, где правит материя, а не дух, корона падает с головы Царицы.

Низведенная с небес на землю, любовь всегда представляла известную трудность для еврейских писателей той волны. Они, в отличие от Якова Шехтера, не ставили перед собой глобальных, вселенских задач и зачастую были не столько писателями, сколько бытописателями, ярко и достоверно рисуя нравы еврейского местечка и его обитателей. А в традиционном мире «штетла» (да и современного нам Бней-Брака) нет, кажется, места для любовных историй. Знакомство жениха и невесты совершается незадолго до брачной церемонии, и любовь – не страстная вспышка, предшествующая свадьбе, но награда за многолетний духовный и нравственный труд, и оттого лишена яркой фабульности, духа приключения и со стороны выглядит неромантичной, то есть, недостойной романа.

Вот что писал классик идишской литературы Менделе Мойхер-Сфорим своему молодому ученику Шолому Рабиновичу, более известному под псевдонимом Шолом-Алейхем:

«Я бы Вам не советовал писать романы: Ваш жанр, Ваше призвание – совершенно иного рода. Вообще, если в жизни нaшeгo народа и бывают романы, то они носят весьма своеобразный характер, это надо учесть и писать их по-особому…»

«Ваши слова запали мне глубоко в душу, – отвечал Шолом-Алейхем, – я понял, чем должен отличаться еврейский роман: ведь вся еврейская жизнь, в особенности обстановка, в которой возникают любовные отношения, совсем не те, что у других народов».

Несмотря на обещание, данное учителю, Шолом-Алейхем решил «любовную проблему» революционным путем: герои его романов – не раввины и не ешиботники, они – обитатели боковых улиц тогдашнего еврейского города: беспутные музыканты, кантор-сирота, бездомные «блуждающие звезды».

Для того чтобы красавица Рохеле – героиня первого романа Шолом-Алейхема – смогла получить любовное письмо и пойти на тайное свидание, автор должен был познакомить ее со скрипачом Стемпеню, который не изучал Талмуд, зато частенько играл на скрипке в домах шляхтичей. Шолом-Алейхем просто ушел в сторону, туда, где лежала проторенная тропа европейского романа, а еврейская любовь так и осталась для читателя «запертым садом». Как только Рохеле обратила взор к мужу – праведному Мойше-Мендлу, Шолом-Алейхем отложил в сторону перо и завершил роман.

Всякая пружина, насильно сжатая (а ассимиляция евреев в России долгое время проводилась насильственным путем), когда-нибудь да расправится. Секулярный модернизм и тоталитарные идеологии сменятся в умах человечества постмодернизмом, отвергающим идеологию. Начнется поиск духовности, поиск света для заполнения пустоты, оставленной безверием. Тогда-то и придут писатели, для которых Каббала и хасидизм, как и древний мидраш, станут «колодцем оштукатуренным» и «источником неиссякаемым». Явление писателей-традиционалистов – одна из примет обновления еврейского мира. Но это уже будут другие, постсекулярные традиционалисты, впитавшие, подобно классику ивритской литературы Ш.-Й. Агнону, опыт европейской прозы во всей ее полноте. Яков Шехтер – один из них.

В непростом мире, где всё еще сражаются свет и тьма, единение Храма и раздробленность диаспоры, где изгнанная из дворца Царица все еще ищет своего Царя, демоны и бесы пытаются первыми заполнить пустоту, не обжитую традицией. Порожденные нечистыми желаниями человека, они рвутся туда, где произносятся молитвы. Они – также излюбленные персонажи народного фольклора – врываются и в литературу, придавая ей невиданную во времена Шолом-Алейхема страстность и лукавство. И это тоже одна из граней таланта Якова Шехтера.

Погрузитесь в мир «Бесов в синагоге», и пусть ненадолго, всего лишь на краткий миг, глазам вашим откроется заветный сад любви. И бездна соблазнов отворит свои врата, и душа ваша содрогнется от вопля демонов и хохота бесов.

Бесы в синагоге

Повесть Якова Шехтера «Бесы в синагоге» – сплошное иносказание, развернутая метафора, чемодан с двойным дном, куда автор упрятал тайное и явное: дополнительные сюжетные линии, древние легенды и современный нам фольклор, смысловые сюрпризы и пародийные фрагменты. Именно подтекст объединяет эти разрозненные на первый взгляд истории и притчи.

Синагога «Ноам алихот» не что иное, как современное еврейство. Точнее, традиционная его часть, верная Торе и заповедям. Прихожане «синагоги» обитают в старинном здании, построенном задолго до их рождения. Они если и решаются обновить его, то руководствуются при этом определенными правилами, унаследованными от великих мудрецов прошлого: так евреи живут в здании своей религии, подновляя и надстраивая его, но сохраняя неизменной общую структуру и не посягая на главные элементы конструкции. На это красивое и прочное сооружение энергично и яростно наступает общество потребления, которое Шехтер называет «рынком». Цель «рынка» – вытеснить «синагогу» на окраину города, на обочину общественной жизни, чтобы звуки древних молитв не мешали коммерции и политике. «Синагога», однако же, не сдается, упорно отстаивая израильский «статус-кво» – неписаный кодекс отношений между религией и современным светским обществом. «Рынок» и «синагога» уже вошли в стадию взаимопроникновения: один из прихожан, управляющий от имени общества жизнью синагоги – это «ренессансный человек» Нисим, владелец овощной лавки.