Жизнь способ употребления - Жорж Перек

Он устраивался в старом кресле Людовик XV с овальной спинкой, у которого не было подлокотников и осталось лишь две с половиной ножки, так что ему приходилось устанавливать целую систему подпорок. Рисунок на поблекшей фиолетовой обивке представлял что-то наподобие Рождества: Святая Дева, держащая на коленях новорожденного с непомерно большой головой, а также заменяющие одновременно дарителей и волхвов — за неимением осла или быка, — епископ с двумя прислужниками, все это на фоне неожиданно скалистого пейзажа, переходящего в хорошо защищенный порт с мраморными дворцами и розоватыми крышами, утопающими в легкой дымке.

Дабы занять долгие часы ожидания, во время которых радио оставалось безмолвным, он читал найденный в ящике толстый роман. В книге не хватало целых страниц, и он пытался связать воедино имевшиеся в его распоряжении эпизоды. Кроме прочих персонажей в них рассказывалось о свирепом китайце, смелой девушке с карими глазами, высоком спокойном парне, на чьих кулаках белели костяшки, когда его злили всерьез, и некоем Дэвисе, который выдавал себя за приезжего из Натала, что в Южной Африке, хотя никогда в жизни там не был.

А еще он копался в барахле, которым были забиты дырявые плетеные сундуки. Он нашел там растрепанную записную книжку, датируемую тысяча девятьсот двадцать шестым годом и заполненную устаревшими номерами телефонов; корсет, выцветшую акварель с людьми, катающимися на коньках по Неве, книжечки классиков издательства Ашет, навевающие мучительные воспоминания о каких-то крылатых фразах:

Не только в Риме Рим, повсюду он, где я

или:

Да, я, Агамемнон, пришел твой сон нарушить

или знаменитое:

О, Цинна, сядь хоть наземь, если места мало!

А хочешь молвить что — так помолчи сначала!

и прочих тирадах из «Митридата» и «Британика», которые следовало учить наизусть и отвечать без запинки, ничего в них не понимая. А еще он нашел старые игрушки, с которыми, вероятно, играл Франсуа: механический волчок и крашеный оловянный негритенок с маленькой замочной скважиной на боку; у него не было, — если можно так выразиться, — никакой толщины, поскольку он представлял собой два кое-как скрепленных профиля, а его тачка была искорежена и сломана.

Радиоприемник Оливье прятал в другую игрушку: ящик с некогда пронумерованными отверстиями на чуть покатой верхней крышке, — к тому времени отчетливо просматривался лишь номер «03» — в которые нужно было забросить металлическую шайбу; игра называлась «бочка» или «лягушка», потому что самое трудное для попадания отверстие располагалось на месте широко открытого рта нарисованной лягушки. Что касается спиртового дупликатора, — подобными портативными моделями пользовались для печатания ресторанных меню, — то его Оливье прятал на дне сундука. После ареста Поля Хебера немцы, которых привел начальник противопожарной дружины Берлу, устроили в подвалах дома обыск, но в подвал Оливье едва заглянули: он был самым пыльным, самым захламленным и наименее вероятным местом, где мог бы прятаться террорист.

Во время Освобождения Парижа Оливье хотел сражаться на баррикадах, но такой возможности ему не представилось. В первые часы столичного восстания пулемет, который он прятал под кроватью, установили на крыше какого-то дома у площади Клиши и доверили бригаде опытных стрелков. А Оливье приказали оставаться в подвале, чтобы получать инструкции, приходившие из Лондона и других мест. Он просидел там более тридцати шести часов подряд, без сна и еды, утоляя жажду лишь гнусным эрзацем абрикосового сока, и все это время исписывал блокнот за блокнотом загадочными сообщениями типа «дом священника не потерял своего очарования, а сад — своей роскоши», «архидиакон мастерски овладел искусством игры в японский бильярд» или «все хорошо, прекрасная маркиза», за которыми каждые пять минут прибывали гонцы в касках. Когда вечером следующего дня он наконец-то выбрался наружу, большой колокол собора Парижской Богоматери и все остальные колокола уже громко трезвонили, отмечая вступление союзных войск.

ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ

Глава LXV

Моро, 3

В начале пятидесятых годов в квартире, купленной позднее мадам Моро, жила загадочная американка, которую за красоту, белизну волос и окружавшую ее таинственность прозвали «Лорелеей». Она представлялась как Джой Слоубёрн и жила одна в этих огромных хоромах под безмолвной охраной шофера-телохранителя, отзывавшегося на имя Карлос, маленького коренастого филиппинца, неизменно одетого в безупречно белые костюмы. Иногда его встречали в магазинах деликатесов, где он покупал засахаренные фрукты, шоколад и прочие сласти. Ее же на улице не видели никогда. Их ставни были всегда закрыты, она не получала корреспонденции, а дверь открывалась лишь для доставщиков уже готовых обедов и ужинов или цветочников, которые каждое утро приносили охапки лилий, аронников и тубероз.

Джой Слоубёрн выходила лишь с наступлением ночи и уезжала в длинном черном «Понтиаке», которым управлял Карлос. Жильцы дома видели, как она проходила, ослепительная, в почти оголяющем спину вечернем платье из белого фая с длинным шлейфом, с норковой пелериной, перекинутой через руку, большим веером из черных перьев и копной волос несравненной белизны, искусно заплетенных и увенчанных алмазной диадемой; ее удлиненное в совершенный овал лицо с узкими, почти жестокими глазами и почти бескровными губами (хотя в то время красная помада была очень модной) завораживало соседей, которые вряд ли смогли бы сказать, привлекало их это очарование или отпугивало.

О ней распускали самые фантастические слухи. Говорили, что по ночам она устраивает пышные, но бесшумные приемы, что какие-то мужчины прокрадываются к ней незадолго до полуночи, с трудом таща на себе огромные мешки, рассказывали, что в квартире живет третий, невидимый человек, который не имеет права ни выходить за дверь, ни показываться на люди, а из каминных вентиляционных каналов иногда доносятся ужасные «привиденческие» звуки, от которых перепуганные дети вскакивают ночью с постели.

Как-то апрельским утром тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года стало известно, что накануне Лорелея и филиппинец были убиты. Убийца сам сдался в полицию: им оказался муж американки, тот самый третий жилец, о существовании которого некоторые подозревали, хотя никогда его не видели. Его звали Блант Стенли, и сделанные им признания позволили пролить свет на странное поведение Лорелеи и двух ее спутников.

Блант Стенли был высок, красив, как герой вестернов, и имел ямочки на щеках, как Кларк Гейбл. Он служил офицером американской армии и однажды вечером тысяча девятьсот сорок восьмого года в мюзик-холле городка Джефферсон, штат Миссури, встретил Лорелею; дочь датского пастора, эмигрировавшего в Соединенные Штаты, Ингеборг Скрифтер, — так ее звали на самом деле, — взяла себе псевдоним Флоренс Кук — так звали знаменитую женщину-медиума последней четверти девятнадцатого века, — объявила себя ее перевоплощением и выступала с сеансами ясновидения.

Они полюбили друг друга с первого взгляда, но их счастье оказалось недолгим: в июле пятидесятого года Бланта Стенли направили в Корею. Его страсть к Ингеборг была столь сильна, что, едва прибыв на место и осознав, что жизнь вдали от жены невозможна, он сбежал, чтобы к ней вернуться. Просчет заключался в том, что Стенли дезертировал не во время увольнительной, — хотя увольнительной ему все равно не давали, — а с боевого задания, командуя патрульным отрядом в районе тридцать восьмой параллели: он бросил одиннадцать рядовых, обрекая их на верную гибель, а сам вместе с филиппинским проводником, — которым был не кто иной, как Карлос, которого на самом деле звали Аурелио Лопес, — в результате труднейших испытаний добрался до Порт-Артура, а оттуда переправился на Формозу.

Американцы решили, что патруль попал в засаду, солдаты погибли, а лейтенант Стенли и его филиппинский проводник были взяты в плен. Спустя годы, когда эта история приближалась к своей плачевной развязке, службы канцелярии Главного штаба сухопутных войск все еще разыскивали мадам (предположительно вдову) Стенли для того, чтобы вручить ей (возможно, посмертную) награду — Medal of Honor, причитавшуюся ее пропавшему без вести супругу.

Блант Стенли оказался во власти Аурелио Лопеса и очень быстро понял, что тот рассчитывает этим воспользоваться: как только они оказались в безопасном месте, филиппинец предупредил лейтенанта, что подробное описание его дезертирства изложено на бумаге и в запечатанном конверте передано юристам, которым надлежало ознакомиться с ним, если в течение определенного срока Лопес не будет подавать признаков жизни. Затем он потребовал десять тысяч долларов.