Моя жизнь среди индейцев - Джеймс Уиллард Шульц

по сей день продают спиртное почти в каждом городе округов Альберта и Ассинибойя, а также прочих территорий Северо-Западной Канады, хотя мы уже давно оставили дела. Я не виню мисс Лот: она могла и не знать всех фактов. Но люди, которые рассказали ей подобную ложь, оклеветали многих моих хороших знакомых. Да, тех вряд ли можно назвать святыми, но я ручаюсь, что они совершили множество добрых, щедрых и достойных поступков.

У многих продавцов лежали запасы товара на тысячи долларов, когда к нам стала приближаться канадская конная полиция. Большинство торговцев заранее получило предупреждение о ее приближении и успело закопать спиртные напитки или спрятать их как‐нибудь иначе. Известие о полиции привез отряд охотников. «Едут, – сказали они, – люди в красных мундирах и везут с собой пушку».

Мы с Ягодой быстро смекнули, что к чему, и спрятали все десять или двенадцать галлонов виски, которые у нас были. Насколько я знаю, только один торговец не получил предупреждения. Весь его запас товаров подвергся конфискации, так как в числе прочего там оказалось несколько галлонов спиртного. Конечно, мы не слишком обрадовались чужакам из конной полиции, но встретили их вежливо и достойно. Хотя двигались они по территориям, изобилующим дичью, к нам они добрались совсем изголодавшимися и были счастливы купить у нас провизию. Их командир полковник Маклеод оказался настоящим джентльменом и стал другом на всю жизнь некоторым «контрабандистам». Многие продавцы остались в Канаде и продолжали торговать с индейцами и вновь прибывшими, а другие вернулись в Монтану. Мы отправились с обозами последних, но вовсе не сбежали, а спокойно и миролюбиво покинули те места, увозя с собой товары, которые не успели продать или раздарить. Так закончилась торговля на севере. Не могу сказать, что мы жалели о ее завершении. Цены на меха в то время сильно колебались, а потом и вовсе упали вдвое, так что и жалеть было не о чем. Четыре года спустя последнее стадо бизонов из Альберты перешло на юг, и больше бизоны в эту область не возвращались.

Мы снова поселились в своем домике из сырцового кирпича в форте Бентон и там перезимовали. Кое-кто из тех, кто, как и мы, торговал на севере, перешли через реку и построили скотоводческие фермы на Шонкине и у гор Хайвуд. Мы же с Ягодой не хотели заниматься скотоводством.

Мы часто получали письма от Эштона. Он, видимо, вел беспокойную жизнь: то жил где‐то в Европе, то снова путешествовал по Штатам, время от времени навещая опекаемую им девушку в Сент-Луисе. Диана тоже писала довольно часто. Теперь ее письма стали образцами каллиграфии, грамматически и стилистически правильными. В некоторых посланиях девушка сообщала только о своих школьных занятиях и мелких ежедневных событиях – как мне представлялось, эти письма добрые монахини просматривали перед отправкой. Но в других посланиях говорилось о том, как ей не нравится город. «Я могла бы переносить жизнь здесь, – писала Диана, – если бы только можно было хоть изредка видеть наши огромные горы и прерии». Она писала также об Эштоне, рассказывала, как он к ней добр, как она счастлива, когда он приезжает навестить ее. Наш друг советовал ей через год поступить в католический колледж, и Диана не возражала, потому что стремилась выполнить волю ее вождя, но ей очень хотелось повидать любимый край, где она родилась, погостить у нас хоть денек; но сказать это Эштону девушка не могла.

В одном из писем она сообщила Нэтаки, что «Диана» значит Сам-и-а-ки (Женщина Охотник); что так звали женщину Солнца (богиню), которая жила давным-давно и не была замужем. «И я должна поступить так же, – сделала девушка трогательную приписку, – потому что никто из достойных людей не полюбит меня, некрасивую и темнокожую индейскую девочку».

– Кьяй-йо! – воскликнула Женщина Кроу, когда я прочел это вслух. – Я думаю, любой юноша в нашем лагере был бы рад взять ее в жены.

– Мне кажется, я понимаю, в чем дело, – сказала Нэтаки задумчиво. – Кажется, понимаю. Обычаи ее племени – уже больше не ее обычаи. Она стала белой женщиной во всем, кроме цвета кожи.

Каждую зиму со времени своего отъезда Эштон писал, что весной приедет навестить нас, но ни разу не выполнил своего обещания. Мы пришли к заключению, что он уже никогда не приедет, как вдруг, к нашему удивлению, в один июньский день наш друг сошел на берег с парохода. Мы были очень рады пожать ему руку, и он тоже, на свой тихий лад, казалось, был не менее доволен. Все пошли в наш дом; женщины, увидев гостя, в изумлении прикрывали рот ладонью, а потом подходили пожать ему руку. «Ок-и кут-ай-им-и», – говорили они. Как вы помните, так они прозвали его, Никогда не Смеется, хотя Эштон этого не знал.

Наш друг остался прежним: молчаливым, с тем же грустным выражением глаз, хотя по приезде он говорил больше обычного и шутил с женщинами, а мы с Ягодой служили переводчиками.

– Вам должно быть стыдно, – сказала Эштону Нэтаки, – что вы приехали один. Почему вы не привезли Диану?

– Она занята: девочка учится и вряд ли могла бы оставить занятия. Вы бы поглядели, какой она стала леди! Она посылает вам всем привет и подарки, которые я вручу, как только доставят мой чемодан.

Нэтаки требовала, чтобы я рассказал товарищу, как девушка тоскует по родине, но я не соглашался.

– Нечего нам вмешиваться в его дела, – уверял я.

Мы с Нэтаки уступили Эштону свою комнату и перебрались в палатку, поставленную рядом с домом. Но ненадолго.

– В этой стране летом не следует жить в доме, – заметил Эштон как‐то утром. – С той самой поры, как я уехал, я мечтаю опять пожить в вашей палатке. Сколько раз я вспоминал ложе, покрытое шкурами бизона, и веселый огонь в очаге. В таком месте можно отдыхать и мечтать. Я хотел бы еще раз испытать все это.

Я пообещал помочь. Наша палатка почти совсем истрепалась, и Нэтаки послала весточку своей матери в лагерь пикуни – они стояли где‐то на реке Титон, – чтобы та достала хорошую палатку и отправила ее сюда. Когда палатка прибыла, мы поставили ее, и Эштон поселился в ней вместе с нами. Он часами сидел или полулежал на своем ложе, как когда‐то, и молча курил, курил… Мысли у него были невеселые, и тень лежала у него на лице. И так же, как когда‐то, мы с Нэтаки гадали, что его мучает. Моя жена огорчалась из-за него и много раз говорила: «Он очень-очень