Останови часы в одиннадцать - Юзеф Хен

Генрик пошел в кухню, чтобы заварить черный кофе. Розанна или Зося — ему было все равно, как ее зовут на самом деле, — включила проигрыватель и поставила старинный вальс «На сопках Маньчжурии». Генрик вылил себе на брюки черный кофе. К счастью, брюки были темными и пятно можно было замыть горячей водой. Он вынул из шкафа другой костюм и заперся в ванной. Включил газ, чтобы нагреть воду. Из-за шума колонки и бульканья воды он едва услышал звонок телефона. Пока он накинул халат и вбежал в комнату, телефон уже не звонил. Трубка лежала на вилке аппарата, из радиолы гремел старинный вальс.

— Звонила какая-то женщина, — с равнодушным видом объяснила Розанна-Зося.

— Юлия? — обрадовался он.

— Не знаю. Спросила Генрика; услышав мой голос, никак не хотела поверить, что это действительно ваша квартира. Я ей сказала, что вы в ванне и что я с удовольствием вас позову, по она бросила трубку.

— Это была Юлия! Она хотела объясниться со мной.

— А трубку все-таки бросила, — вздохнула она, удачно разыгрывая сожаление.

«Я потерял Юлию. Теперь я уже наверняка потерял Юлию», — подумал Генрик и вернулся в ванную.

Но через минуту телефон зазвонил вновь. На этот раз Генрик опередил Розанну. Как молния, метнулся он к телефону и схватил трубку.

— Генрик слушает, — тепло произнес он.

— Говорит реквизитор киностудии, — прохрипел в трубке мужской голос. — В комиссионном магазине мне сказали, что вы на днях купили старинную тросточку со штыком. Она нужна нам для одной картины. Будьте так добры, уступите ее нам.

— Нет.

— Сколько вы за нее заплатили?

— Пятьсот злотых.

— Мы дадим вам тысячу.

— Нет.

— Полторы тысячи.

— Она не продается. Это историческая ценность.

— Именно такая нам и требуется. Я предлагаю за нее две тысячи злотых. Согласны?

— Я не продаю ее. Благодаря ей я напал па след одной архиинтересной истории.

На другой стороне провода долго не отвечали. Потом голос отозвался снова.

— Три тысячи! После окончания фильма можете получить тросточку обратно. Устраивают вас такие условия?

— А для какого фильма она нужна? — спросил Генрик.

— Для фильма «Влюбленные». Вы согласны?

— Нет. Ни в коем случае, ни при каких условиях. Трость я не продам.

— Это ваше последнее слово?

Генрику показалось, будто в голосе мужчины звучит бешенство и даже угроза.

— Да, последнее.

На другом конце повесили трубку. Генрик передал Розанне содержание разговора. Вдруг он хлопнул себя по лбу.

— Черт возьми! Откуда этот реквизитор знает, что в тросточке штык? В магазине об этом понятия не имели, и о штыке я не говорил никому, кроме лже-Рикерта.

— Может, Лолек растрепал?.. — заметила Розанна.

— Реквизитор ссылается на информацию из магазина. Какая-то подозрительная история. Да, — вспомнил он. — «Влюбленные» — современный фильм. Зачем им понадобилась старомодная трость?

— Киношников не поймешь, — сказала Розанна. — Я читала как-то, будто фильмы, действие которых происходит на берегу озера, снимаются на берегу реки. Если в фильме речь идет о горах, то съемочная группа едет к морю, и наоборот.

Генрик взял телефонную книжку, нашел номер своего школьного товарища, как раз занятого на съемках фильма «Влюбленные».

— Тросточка со штыком? — удивился тот. — Что-то я не слышал, чтобы она была нужна нам. — И тут же спохватился: — Знаешь, старик, у нас всяко бывает. Вчера — не нужно, а сегодня — кто его знает… Подожди, я сейчас позвоню нашему реквизитору, а потом тебе.

Прождав напрасно целый час. Генрик опять позвонил другу.

— Нет, старик. Никакая тросточка нам не нужна, мне сам реквизитор сказал.

— Но ведь он же звонил мне!

— Да нет же! Говорю тебе, он ничего об этом не знает. Генрику было этого достаточно.

— Дело нечисто. Кто-то страшно хочет заполучить мою тросточку.

— Может быть, звонил лже-Рикерт?

— Не думаю. Ведь когда он услышал о трости, у него сразу пропал интерес ко мне.

— Это могла быть просто уловка. Так он себя и выдаст, ждите!

— Мне сдается, голос в трубке совсем не похож на голос человека, выдававшего себя за Рикерта.

— Телефон искажает голос, — заметила она и снова поставила «На сопках Маньчжурии».

Было около одиннадцати вечера. Генрих вооружился тросточкой и проводил девушку до трамвайной остановки.

29 мая, утро

Сестра Яна Рикерта, покойного магистра и искусствоведа, приняла Генрика очень тепло. Шторы на окнах были раздвинуты, комната проветрена, завядшие цветы убраны. Ничто не напоминало Генрику вчерашней встречи с таинственным незнакомцем.

Худенькая старушка оказалась на редкость веселой и болтливой. Она усадила его в кресло, то самое, в котором он сидел во время разговора с «Рикертом», и через десять минут они беседовали, как добрые, старые знакомые. От соседки ей уже было известно о некоем мистическом субъекте, находившемся в квартире ее покойного брата. К счастью, она не верила в привидения.

— На первый взгляд, — сказала она, — в квартире все на месте. Во всяком случае, все крупные вещи. Имущество брата мне знакомо, ведь я часто приезжала к нему из Варшавы. Как правило, я гостила у него по нескольку недель. Стирала ему, готовила, убирала, так что неплохо знаю его вещи. Если же вор ничего не украл, а так оно, кажется, и есть, то зачем он приходил сюда и выдавал себя за моего брата?

— Может быть, он искал здесь что-нибудь?

— Если он искал деньги, то зря старался. Дела моего брата шли неважно, особенно в последние годы. Чтобы купить машину, он продал свои самые ценные вещи. Видите ли, в последнее время он много пил. О покойниках плохо не говорят, но, к сожалению, ничего хорошего о нем не скажешь. В конце концов, — махнула она рукой, — из квартиры ничего не пропало. А ведь вас интересует именно это, не правда ли?

— Зачем вы оставили соседке ключи от квартиры?

— Я предполагала, что на похороны приедет наша старшая сестра из Вроцлава, мы ждали ее до самого последнего момента.

Сперва она приедет в квартиру брата, подумалось мне. На похороны уже не успеет, пусть лучше отдохнет и подождет нас здесь. Поэтому я и отдала ключи соседке. Но сестра не приехала. Сегодня получила от нее письмо: пишет, что чувствует себя неважно. Ничего удивительного: ей уже восемьдесят два года.

— У вашего брата было, наверное, много друзей и знакомых. Не заметили ли вы в их поведении чего-нибудь такого, что могло бы показаться странным?

— А, понимаю. Вы хотите узнать, не был ли тот незнакомец одним из друзей моего брата?

— Именно так.

— У брата было два друга: адвокат Станецкий и пан Бутылло, торговец редкими вещами. Оба очень помогали мне на похоронах. Они были со мной на кладбище. Пан адвокат Станецкий взялся безвозмездно привести в порядок все дела моего брата. Он очень честный и порядочный человек. То же самое можно сказать и о пане Бутылло. Представьте себе, что вчера пан Бутылло вернул мне шестьсот злотых, которые одолжил у моего брата. Человек менее честный не отдал бы ни гроша в надежде на то, что о долге никто не знает.

— Значит, магистр Рикерт не вел деловых записей? — озабоченно проговорил Генрик.

— Боже сохрани! — всплеснула руками старушка. — Чтобы к нему прицепился финотдел? Да он и не занимался большими делами, только посредничал в торговле антикварными товарами. Точнее говоря, помогал пану Бутылло.

— Это плохо, — огорчился Генрик и спросил: — Неужели пан Рикерт не вел абсолютно никаких деловых записей?

Она покачала головой, а потом погрозила ему пальцем:

— Уж больно вы прыткий! Я жила у брата по нескольку недель и не знала, что он действительно ведет заметки. Вчера и позавчера меня два раза спрашивали об этом адвокат Станецкий и пан Бутылло, потому что такие заметки очень помогли бы ликвидировать дела моего брата. Я им все повторяла, что брат не вел записей, и вдруг — на тебе! — оказывается, все-таки вел. Когда я узнала, что в квартире рылся кто-то чужой, я проверила тайники в секретере брата (у него был секретер с двумя потайными ящиками). В одном из них лежал старый, трехлетней давности календарь. Мне сразу показалось странным: зачем старый календарь лежит в тайнике? Перелистала его и увидела деловые заметки. Надо будет сегодня позвонить адвокату. Вдруг окажется, что еще кто-нибудь остался должен брату. Ведь не все такие честные, как пан Бутылло.

«Тепло, теплее, горячо!» — подумал Генрик, как, бывало, в детстве, во время игры. Старушка пристально поглядела на Генрика и проговорила:

— Может быть, вас удивляет тот факт, что я не заливаюсь слезами? Но судите сами, человек я довольно старый. Брат был моложе меня на пятнадцать лет. Я успела уже привыкнуть к мысли о собственной смерти, и хотя смерть брата огорчила меня, она не лишила меня самообладания.