Наследие предков - Сурен Цормудян

— Господи! — пробормотала Рита. — Это все какой-то дурной сон. Это что же получается, там армия клонов? Такого быть не может. Не было тогда таких технологий.

— Это не клонирование, Рита. Это евгеника,[42] — мрачно проговорил Тигран. — Похоже, в свое время немцы сильно постарались, чтобы скрыть от мировой общественности свои открытия. Если бы не документальные свидетельства применения Германией ракет, мы бы не верили и в их возможности ракетостроения.

— А как они попадают в эти чаны? — спросила Гжель у старика.

— Они всегда там были. Они росли в них годы, пока не становятся развитыми и взрослыми.

— Следовательно, воспроизводства у них нет, — хмыкнула Рита. — Рано или поздно эти вирты вымрут. Ведь так? Когда-то ведь взрослые, выросшие эмбрионы в чанах кончатся?

— А если нет? — мотнул головой Баграмян.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду десант с корабля «Дигнидад». Что если они пришли за виртами? За этой технологией? Если я правильно понял, это не просто искусственно выращенные эмбрионы. Это генетические убийцы, у которых заложено на подкорку умение и желание воевать, покорять, порабощать… Убивать.

Стечкин внимательно следил за тем, как Рохес надевает комплект химзащиты для выхода на поверхность, чтобы провести очередной сеанс связи.

— Ты будешь докладывать своему командиру о том, что мы нашли за стеной? — спросил майор, тщательно подбирая слова.

— Это моя прямая обязанность, — невозмутимо отозвался Пауль.

— Ты уверен? Что если ты умолчишь об этом? — прищурился майор.

— Это будет с моей стороны нарушением моего долга перед братством.

— Ну ладно, ладно. Докладывай, — отмахнулся Стечкин. Он не хотел сильно давить на чилийца, чтоб не вызвать излишних подозрений. В конце концов, Рохес едва ли знал, что это за бомбы. — Только у меня будет просьба.

— Да, я слушаю.

— Скажи своему начальнику, что мне мои люди, которых я отправил к вам, срочно нужны здесь.

— Это связано с тем, что вы нашли за стеной моего жилища? — Пауль вопросительно уставился на русского офицера.

Павел недобро улыбнулся. Приблизился к чилийцу на шаг и тихо произнес, пристально глядя ему в глаза:

— Нет. Просто скажи, чтоб он их срочно вернул. Топливо за доставку я компенсирую. Двадцать литров.

— Хорошо. Я скажу, — кивнул Пауль.

Он сдержал слово, и уже через двадцать минут майор Стечкин получил ответ.

— Центурион сказал, что вы лично должны встретить ваших людей на условленном месте.

— Почему? — удивился майор.

— Он не сказал. Но объяснил, что ему необходимо встретиться с вами лично. Это очень важно.

Стечкин вздохнул. Возможно, в этом крылся какой-то подвох. Но, похоже, выбора нет. Он не будет свободен в дальнейших действиях, пока Борис Колесников и его парни не окажутся в безопасности.

Это был довольно просторный зал, несмотря на низкий потолок. Оборванцев-склавенов здесь было множество. Их общие черты, одинаковые лохмотья и неразличимые в толпе лица создавали впечатления какой-то огромной банки с опарышами. Люди здесь лежали вповалку. Кто-то спал. Кто жадно ел сушеные грибы. Вот ребенок стоит позади, наверное, матери, и быстро поедает извлеченных у нее из волос блох. В помещение вошла группа склавенов, устало распластавшись на полу. Сразу встало столько же человек, взяли сумки с инструментами и ушли. Где-то в угол, вообще жуткое действо. Там, не стесняясь никого и ничего, спаривались самка и самец — назвать эти существа мужчиной и женщиной у Тиграна язык не поворачивался. Еще несколько самцов сидели полукругом, ожидая своей очереди. Рите было невыносимо больно смотреть на то, какую жизнь влачат эти несчастные существа, чьи предки некогда были людьми. Она вдруг увидела в этом самую яркую, несмотря на тусклый свет пары масляных ламп, иллюстрацию нечеловеческой и страшной сути войны и ненависти. И она отчетливо осознала, что та же судьба, возможно, ждет и их потомков. Это сейчас еще живут и относительно молоды те, кто пережил страшный катаклизм. А что будет еще через двадцать лет? Через пятьдесят. Через девяносто?..

Весь ужас того, что она видела, сжимал сердце и нагонял на глаза слезы. Рита прикусила губу, смотря на эту жуткую и в то же время вызывающую бесконечную скорбь массу. Но лица склавенов были пусты. Они не выражали боли, скорби по утерянному и чувства безысходности. Это был их мир. Привычный для них. Другого они не знали и знать не могли. Возможно даже, что их все устраивало и, может, кто-то был даже счастлив. Как тот ребенок, с аппетитом поедающий извлеченных из волос матери блох. Как те самцы, дождавшиеся очереди на спаривание.

Сердце Риты заныло совершенно невыносимо, и она отчаянно захотела поскорее обнаружить их найденку.

Молодая самка лежала чуть в стороне, на разложенном тряпье. Кто-то положил ей на глаза влажную тряпку. К ней на четвереньках уже подполз самец и, задрав лохмотья несчастной, стал нюхать ее бедра. «Наденька» капризно замычала, дернув ногой, и самец убрался, недовольно ворча.

— Господи… — сквозь слезы выдохнула Рита и подбежала к несчастной. — Привет, милая. Это я.

«Наденька» слегка улыбнулась, узнав голос, и нащупав рукой ладонь Риты, крепко в нее вцепилась.

— Бедная моя… — женщина осторожно убрала с ее глаз грязную тряпку и достала из аптечки чистый бинт. Смочила водой из фляги и аккуратно обтерла лицо «Наденьки». Затем деликатно осмотрела ее воспаленные глаза. — Ты скоро поправишься. Все будет в порядке. У тебя всего лишь временная слепота.

Рита положила ей на глаза чистый влажный бинт и погладила по щеке.

— Все будет хорошо…

— Как же все это ужасно! — послышался позади тихий голос Баграмяна. — Неужели и наши дети и внуки… Тоже…

Рита обернулась.

— Тигранчик. Миленький. Мы должны помочь этим несчастным. Их надо спасти.

Тигран вздохнул, оглядывая шевелящуюся массу. Затем присел на корточки.

— Рита, скажи, что именно мы можем сделать? Мы уже одним своим присутствием здесь угрожаем их жизни.

— Почему? Как?

— Подумай сама, родная. Этот мир был в изоляции почти столетие. И тут пришли мы, со своими микробами. Они все могут умереть только оттого, что кто-то из нас чихнет. Мы можем отдать им свою еду, но они отравятся, поскольку их желудки не знают ничего, что едим мы. Мы можем увести их в какое-нибудь наше убежище, и они там ослепнут от яркого света и умрут от другой влажности или первого же сквозняка. Ты имеешь право ненавидеть меня за эти слова. Я сам рвусь на части от бессилия, глядя на этих бедолаг. Но я не вижу никакого выхода для них, ничего, что мы можем предложить. Это единственная известная им жизнь. Захотят ли они другую? Но нам важно запомнить этот урок. Нам надо во что бы то ни стало не допустить, чтобы наши дети и внуки стали такими же. Единственное, наверное, что мы можем сделать для этих бедных… людей, это постараться избавить их от виртов. От их генетического, инстинктивного страха перед виртами. Сделать их свободными. И уйти. Непременно уйти и больше не беспокоить их…