Друг и лейтенант Робина Гуда - Анна Георгиевна Овчинникова

солдат. Воины выражали свою обиду так красноречиво, что становилось ясно, почему местные жители предпочли сегодня оставить жен, сестер и подружек дома.

Медленно перемещаясь туда-сюда вместе с другими праздношатающимися и не забывая посильнее сутулиться, я высматривал то, что хотел высмотреть, пока наконец не очутился ярдах в тридцати от трибуны знати, на которой восседал Ричард Львиное Сердце. Сейчас мне было не до исторических изысканий, и все же я не смог удержаться — отыскал удобное местечко для обзора и как следует рассмотрел короля-рыцаря, воспетого многими восторженными романистами.

Увы, сколько я ни всматривался, мне не удалось углядеть в постриженном по французской моде здоровяке с длинными усами и небольшой бородкой ничего необыкновенного, кроме разве что выражения лица. Такой всесокрушающей, повергающей в прах самоуверенности я никогда не видал даже на физиономии Вильяма Певерила. Окруженный приближенными и верхушкой местной знати, Ричард слушал роскошно разряженного менестреля, который, не сводя с повелителя обожающих глаз, проникновенно пел по-французски под аккомпанемент позолоченной арфы. Я поставил бы шесть шиллингов против двух, что в затейливо аранжированном шлягере воспевается доблесть короля-рыцаря, это было ясно видно по горделивому выражению лица Ричарда Львиное Сердце.

Как только певец замолчал, все наперебой принялись выражать свое восхищение, а больше всех старался шериф ноттингемский. Правда, восхищались только те, кто находился на украшенной яркой драпировкой трибуне, для большинства же людей, собравшихся внизу, пение на французском было просто мелодичной абракадаброй. Поэтому глазевшие на знать ноттингемширцы говорили вовсе не об искусстве менестреля, а о том, сколько может стоить такая арфа, или о том, который из восседающих рядом с королем незнакомых дворян — Дэвид Хантингдон, отец Робина Гуда.

Наконец один из явившихся с Хантингдоном солдат снисходительно растолковал местным олухам, «который он», и его слова сразу стали передаваться из уст в уста, пока не обежали всю толпу. Видя устремленные на него отовсюду взгляды и даже тычущие пальцы, седой мрачный воин в кольчуге под алым плащом нахмурился еще больше, а король не смог скрыть своего удивления. Вильям Певерил, который маячил за спиной Ричарда назойливым фамильным привидением, торопливо сунулся с объяснениями; выслушав его, король и граф Хантингдон потемнели, как ельник под дождем.

Менестрель тем временем подкрутил струны арфы, приготовившись начать новую песню, но тут за дальним концом внешнего барьера послышались призывные пиликающие звуки, и многие зрители потянулись туда.

Это предоставило мне возможность убраться подальше от трибуны. «Из большинства» — таков был сегодня мой девиз, поэтому я присоединился к многочисленным зевакам, окружившим старого глимена. Старик наигрывал на кротте — диковинной помеси скрипки и арфы, а когда решил, что вокруг собралось достаточно народу, извлек смычком из струн особенно будоражащий вопль и начал петь.

После первого же куплета слушатели притихли. Надтреснутый тенорок глимена, конечно, нельзя было сравнить с хорошо поставленным голосом королевского менестреля, да и обшарпанный инструмент старикана время от времени давал «петуха», зато он пел на чистейшем саксонском, и не что-нибудь, а новую песню про Робина Гуда! Во всяком случае, я еще не слышал такой баллады. И мне оч-чень интересно было узнать подробности того, как мы с Робином спасли Вилла Статли, покрошили на куски десятерых норманов и обратили в бегство всех остальных. Если старик узнал об этом случае от ретфордских крестьян, воображение у тех работало будь здоров!

 Но молодцы не стали ждать,

Когда настанет срок, —

От Робин Гуда и стрелков

Пустились наутек.

Виль Статли закричал им: «Стой!

Проститься вы должны.

Вам больше Гуда не встречать

В лесах родной страны».

— …Не думал я, — промолвил Виль, —

Что из лесных долин

Джон Маленький сюда придет

И ты, мой господин.

Теперь опять свободен я,

Враги мои бегут,

За все благодарю тебя,

Веселый Робин Гуд![53]

Что ж, по сравнению с некоторыми другими подобными шедеврами эта песня была еще не из самых худших.

Остальные слушатели, не такие придирчивые, как я, и вовсе не заметили в ней недостатков — Робин Гуд победил, добро восторжествовало, зло оказалось наказанным, чего еще можно было ожидать от хорошей баллады?

Как только певец замолк, его засыпали монетами и требованиями спеть еще. А пока старик подбирал деньги с травы, местные жители и солдаты из Йоркшира чуть не подрались, поспорив о том, чей Робин Локсли, если, родившись в Йоркшире, он ушел разбойничать в Шервуд? Здешние крестьяне доказывали, что Робин — их и только их, йоркширцы были с ними решительно не согласны. Спор чуть было не перешел в потасовку, но едва старик провел смычком по струнам, как все затихли, снова обратившись в слух. На этот раз глимен затянул не героическую, а комическую песню — о том, как Робин отправился торговать горшками на Кружевной рынок Ноттингема и как даже ухитрился продать несколько горшков жене шерифа.

Все споры были забыты, и чужаки, и ноттингемширцы дружно ревели от смеха, подталкивая друг друга локтями… А громче многих других хохотал всклокоченный черноволосый тип со шрамом на лбу. Он так веселился, что мне пришлось украдкой показать ему кулак; весельчак хлопнул себя ладонью по губам и сразу посерьезнел.

Баллада еще не была окончена, когда над полем грянул надсадный рев большого рога, возвещающий о начале состязаний. Он прозвучал раз, и другой, и третий, но никто из слушателей не двинулся с места, пока старик не пропел об очередном триумфе Робина Гуда, о том, как разбойник посрамил шерифа, опустошил кошелек вице-графа и раздал золото окрестным беднякам.

Только после этого ублаготворенный люд наградил певца с почти робингудовской щедростью и потянулся к ристалищу, где тем временем были установлены деревянные мишени с нарисованными на них черными кругами.

В первом туре состязаний участвовали двадцать четыре стрелка, из которых только дюжина сумела попасть во внутренний круг мишени. Наверняка результаты оказались бы лучше, если бы не южный ветер, налетавший непредсказуемыми порывами и мешавший стрелкам как следует показать свою меткость.

Второй тур продлился дольше, чем первый, — наверное, потому, что в него вошли самые опытные лучники, делавшие все, чтобы перехитрить коварный ветер. Некоторые так долго выжидали перед выстрелом, что соскучившиеся зрители принимались свистеть, орать и всячески подзадоривать их; или же спрашивать, не хотят ли стрелки побриться, не то у них скоро вырастет борода до колен; или интересоваться, где живут их подружки, — дескать, надо сходить и утешить бедняжек,