Пламя над бездной - Вернон Виндж

— Ты все еще человек, и у тебя есть собственная… — Ее голос пресекся, когда она встретила его взгляд.

— Моя собственная память. — Рассеянные обрывки, случайно попадающиеся среди неразборчивого: вот он, пятилетний, сидит на соломе в большом зале, опасаясь появления взрослых, — отпрыски королевской крови в грязи играть не должны. Через десять лет, когда они с Синди первый раз любили друг друга. Еще через год — первая увиденная им летательная машина — орбитальный паром, приземлившийся на отцовском поле для парадов. Десятилетия в космосе. — Да, Кенг Хо. Фам Нювен, величайший торговец Медленной Зоны. Все эти воспоминания со мной. И насколько я знаю, это все ложь Старика, послеобеденная выдумка, чтобы обдурить Ретрансляторов.

Равна прикусила губу, но ничего не сказала. Она была слишком честна, чтобы лгать, даже сейчас.

Он протянул руку и отвел волосы с ее лица.

— Я помню, что ты это тоже говорила, Рав. Не переживай: так или иначе я бы уже это заподозрил.

— Да, — тихо сказала она. Теперь она смотрела ему прямо в глаза. — Но вот что я тебе хочу сказать, как человек человеку: теперь ты человек. И действительно могла когда-то быть Кенг Хо, и ты мог быть в точности тем, кого ты помнишь. И каково бы ни было прошлое, ты можешь стать великим в будущем.

Какое-то призрачное эхо прошуршало в мозгу, больше из памяти, чем из разума. Он заглянул ей в глаза. «Она любит тебя, идиот!» И он почти засмеялся.

Фам Нювен обнял Равну, крепко притянув к себе. Она была такой реальной! Он ощутил, как ее нога скользнула между его бедрами. Он смеялся. Как посылка от самого сердца, бездумный рефлекс, возвращающий ум к жизни. Так глупо, так тривиально, но…

— Я хочу, я хочу вернуться. — Слова вылетали, перемежаясь всхлипываниями. — Во мне сейчас столько всякого, столько такого, чего я не могу понять. Я в собственной голове заблудился.

Она ничего не отвечала, может быть, просто не понимая его речи. Один миг он ничего вообще не воспринимал, кроме ощущения Равны у себя в руках, обнимающей его в ответ. «О Господи, как я хочу вернуться!»

Заниматься этим на мостике звездолета — такого Равна раньше никогда не делала. Но у нее и своего звездолета никогда раньше не было. Да, его не зря прозвали придонным люггером. Увлекшийся Фам потерял привязь. Они парили в воздухе, иногда налетая на стены, на сброшенную одежду, вплывая в капли слез. Много прошло минут, и их головы оказались в сантиметре от пола, а тела выгнулись под углом к потолку. Равна едва осознавала, что ее трусы развеваются, как флаг, зацепившись за лодыжку. Этот приступ любви был не совсем такой, как описывается в романах. Во-первых, в свободном полете не на что опереться. Во-вторых…

Фам чуть отодвинулся, ослабив хватку на ее спине. Она отвела рыжие волосы с его лица и посмотрела в покрасневшие глаза.

— Знаешь, — сказал он трясущимся голосом, — я никогда не знал, что могу так кричать, что лицо потом болит.

Она улыбнулась:

— Значит, ты был заколдован.

Она выгнулась у него в руках, нежно притянув его ближе. Они несколько минут парили в молчании, тела их отдыхали в изгибах друг друга, ничего, кроме друг друга, не чувствуя.

— Спасибо, Равна.

— …всегда пожалуйста. — Ее голос был сонно-серьезен, и она обняла его крепче. Непонятно, чем он для нее был — чем-то пугающим, чем-то чарующим, чем-то раздражающим. А что-то она даже не хотела признать сама перед собой — до этой минуты. Впервые с момента крушения Ретрансляторов она почувствовала надежду. Глупая физическая реакция, может быть… а может быть, и нет. Здесь, в ее руках, мужчина, который не уступит любому герою приключенческих книг, и более того — человек, который был частью Силы.

— Фам… как ты думаешь, что там случилось на Ретрансляторах? Зачем убили Старика?

Смешок Фама не показался ей деланным, но руки его вокруг ее тела напряглись.

— Ты меня спрашиваешь? Я же тогда умирал, вспомни… Нет, не так. Это Старик, Он тогда умирал. — Фам на минуту замолчал. Мостик медленно поворачивался вокруг них, молча двигались дальние звезды. — Мое божеское естество страдало от боли, это я помню. Он был в отчаянии, в панике… Но перед тем, как умереть, Он пытался для меня что-то сделать. — Голос Фама стал тише, он углубился в воспоминания. — Да. Это было как будто я — дешевый чемодан, и Он набивает меня всем барахлом, которое еще можно вывезти. Вроде как десять килограммов в девятикилограммовый мешок. Он знал, что мне это больно — в конце концов, я же был частью Его, — но это было не важно. — Фам дернулся в ее объятиях, его лицо снова стало диковатым. — Я не садист, и он вряд ли им был, но…

Равна покачала головой:

— Я… я думаю, он переводил себя в тебя.

Фам секунду помолчал, пытаясь это осмыслить.

— В этом нет смысла. Во мне места не хватит на сверхчеловека.

Страх и надежда гонялись друг за другом по сужающимся кругам.

— Нет, подожди. Ты прав. Даже если бы умирающая сила считала реинкарнацию возможной, в нормальном мозгу нет места столько сохранить. Но Старик пытался сделать что-то другое. Помнишь, как я молила его помочь нам в этом полете в сторону Дна?

— Да. Я — то есть Он — вам сочувствовал, как зверькам, которые попались какому-то новому хищнику. Он даже не думал, что Отклонение может быть опасно и для него, пока не…

— Верно. Пока не оказался под атакой. И это было полным сюрпризом для Сил — что Отклонение оказалось большим, чем проблемой для недоразвитых умов. И тогда Старик действительно попытался помочь. Он вбил в тебя все планы и автоматику. И вбил так много, что ты чуть не умер, так много, что ты в этом не можешь разобраться. Я о таких случаях читала в прикладной теологии… — «Не больше фактов, чем легенд». — Это называется «Богошок».

— Богошок? — Фам заинтересовался этим словом. — Какое странное название. Я помню Его панический страх. Но если Он действительно делал то, что ты говоришь, почему Он мне просто не сказал? И если я набит добрыми советами, то почему все, что я вижу внутри себя… — взгляд его стал чуть похож на тот, что был пару дней назад… — это тьма. Темные статуи с резкими краями, они толпятся во тьме.

Снова наступило долгое молчание. Но теперь Равна почти физически ощущала, что Фам думает. Его руки крепко сжались, подергиваясь, иногда по телу проходила дрожь.

— Да. Многое сходится. Большую часть я все равно не понимаю и никогда не пойму. Старик к концу открыл что-то верное. — Его руки снова сжались, и он зарылся лицом в ее шею. — Это было очень… очень личное, то убийство, что совершило над ним Отклонение. И даже умирая, Старик это понял. — Снова молчание. — Отклонение — это нечто очень древнее, Равна. Ему, быть может, миллиарды лет. Угроза, которую Старик мог вообразить только теоретически, пока она Его не убила. Но…