Плутовской роман - Автор неизвестен

Скопидом Маркина сильно тревожился, что вот уже четыре дня прошло, как Руфина, которую он знал за Теодору, куда-то исчезла; наконец, он попросил одного монаха, имевшего в Севилье знакомых, разузнать, какие меры приняты властями против него и что говорят об убийстве. Монах усердно взялся за дело, обошел всех, кто мог что-либо знать о происшествии, но никто не сумел ему ничего сообщить, о чем он и доложил Маркине; тот весьма обрадовался, что может без опасений покинуть свое убежище, однако, не полагаясь на уверения монаха, пошел ночью к одному близкому другу рассказал о своих страхах, и тот взялся выяснить, как обстоит дело. Побывав в тех же местах, куда ходил монах, он также не обнаружил никаких тревожных признаков. Наведался он и в усадьбу, отпер ворота ключом, который дал Маркина, и убедился, что там нет ни души, а мул его друга околел, так как некому было кормить беднягу. Обо всем этом он известил Маркину и сказал, что тот может покинуть монастырь и ходить куда вздумается; Маркина был очень доволен, что, потеряв всего лишь мула, вновь обрел безопасность и покой; огорчало его только, что Руфина не попыталась с ним увидеться, — сильно он ее полюбил; впрочем, он объяснял это тем, что она, из естественного для женщины страха, скрывается от правосудия. Он вернулся в усадьбу, вернулись туда и садовник с женой, и прочие слуги, которые все это время старались, как говорится, не мозолить людям глаза, пока не уляжется переполох, так сильно их напугавший.

В первый же вечер после возвращения в усадьбу Маркина, прежде чем отойти ко сну, решил перенести деньги обратно в сундук; вдвоем с садовником, который нес свечу, они спустились и сад и пошли в тот его конец, где были спрятаны ларец и мешки; однако знака, которым скупец и Руфина пометили зарытый клад, нигде не было видно, что сильно встревожило Маркину. Обыскали все вокруг, знака нет как нет — Руфина нарочно убрала его, чтобы помучить старика; много раз ходил он взад-вперед по тому месту, встревоженный и изумленный; в эту ночь ему так и не удалось найти знак, полярную звезду его помыслов, и алчный Маркина, едва не лишившись ума, метался как бесноватый. Садовник не знал, что ищет хозяин и зачем привел его сюда, поэтому безумное поведение старика очень его удивило. Наконец, Маркина решил пока оставить поиски и в великом горе пошел спать, вернее, в муках бодрствовать всю ночь; но едва в щели окон забрезжила заря, он поднялся, позвал садовника, и они вместе пошли на то же место, где кружили ночью; Маркина снова принялся искать знак, старания его были так же безуспешны, как накануне, и он надумал перекопать весь участок; садовник исполнил наказ, но нашли они только две ямы, опустевшие могилы ларца и мешков; тут старый скопидом окончательно решился ума и, повалившись наземь, стал колотить себя по лицу, крича и корчась так, что жалость брала всех, кто его видел, а именно его слуг, которые прибежали на крик, узнав, что у хозяина пропали деньги; вскоре Маркина догадался, что деньги украдены по наущению Руфины, и послал искать ее по всей Севилье; плутовка, однако, успела скрыться из города, увезя с собой деньги алчного старика, копившего их, не зная ни сна, ни отдыха.

От горя Маркина на несколько дней слег, а в Севилье только и речи было что о покраже, причем многие ликовали, что такая кара постигла скопидома, не сумевшего, при всем своем богатстве, обзавестись друзьями.

КНИГА II

О дочери Трапасы, Кунице в охоте за кошельками

Завладев сокровищем алчного Маркины, Руфина не стала дожидаться, пока ее начнет, по просьбе ограбленного, разыскивать правосудие; наняв двух мулов, она и Гарай на другой же вечер отбыли в Кармону — город, отстоящий на полдня пути от Севильи, — заранее договорившись с возницей кареты, которая направлялась в Мадрид через Кармону, что там сядут, и оплатив два лучших места. В Кармоне они остановились в изрядной гостинице, где Руфина, скрываясь от посторонних глаз, решила ждать кареты и рассудить, что будет делать дальше, став обладательницей восьми тысяч эскудо в четверных и двойных дублонах, целого сокровища, которое жалкий скряга собирал монета в монету, отказывая себе в сне и в пище, странствуя по океанам и далеким, заморским краям; такая участь ждет всякого раба своих денег, одержимого алчностью; мало кто в Севилье не радовался, что Маркину ограбили, всем претила его жадность и скаредность — ведь он ни для кого и на медяк не раскошелился ни разу, не подал нищему милостыни даже ради собственного блага и во спасение души. Пусть нее скупцы усвоят сей урок и поймут, что бог взыскал их богатством не для того, чтобы они делали из денег себе кумира, но чтобы помогали ближнему.

Вернемся к нашей Руфине, которая в Кармоне ждет карету, чтобы ехать в Мадрид; ей казалось, что столица — это mare magnum[40], где всем есть место и пропитание, и что она будет там благоденствовать, обладая такими деньгами, хоть и нечестно добытыми, — однако деньги, обманом приобретенные, редко идут на пользу.

И вот в Кармону прибыла долгожданная карета с шестью путниками — ибо дорожным каретам положено брать восьмерых, каковое правило иногда нарушается по алчности возницы, втискивающего еще двух ездоков.

В карете находились пожилой идальго с супругой, лисенсиат, два студента и слуга лисенсиата, малый лет пятнадцати. Путники знали, что в Кармоне к ним присоединятся Руфина с ее наставником Гараем, которые оплатили два лучших места; без лишних слов места эти освободили, однако Гарай как человек рассудительный не захотел прослыть невежей и уступил свое место слева от Руфины супруге идальго, а сам уселся рядом с ее мужем на переднем сиденье. Расположившись таким образом, они выехали из Кармоны в понедельник утром. Было это в начале сентября, когда в садах поспевают фрукты.

Все путники радовались приятному обществу, а Руфина и Гарай — изрядному капиталу, который похитили у простака Mapкины; идальго был любитель поговорить, лисенсиат в отличном расположении духа, студенты весьма любезны — дорога проходила незаметно, беседовали о всякой всячине, и каждый старался блеснуть остроумием, особенно лисенсиат, рассказавший, что едет в столицу отдать в печать две сочиненные им книги, для чего надо получить там одобрение цензуры.

Идальго, по имени Ордоньес, полюбопытствовал, каково содержание книг; лисенсиат Монсальве — так его звали — ответил, что развлекательное, имеющее наибольший успех у публики, и что одна называется «Приятное путешествие», а другая «Цветы Геликона». Первая, сказал Монсальве, состоит из двенадцати назидательных новелл со стихами по ходу сюжета, а «Геликон» — это поэмы, написанные им, когда изучал право в Саламанке, и ежели соседи не возражают, он охотно прочтет что-нибудь из первой книги, чтобы скоротать время.

Руфина очень любила подобные книги и читала все, что в этом роде появлялось на свет; желая познакомиться со слогом лисенсиата Монсальве, она попросила его не отказать в любезности и прочитать одну из новелл — она, мол, уверена, что сочинение такого умного человека должно быть отлично задумано и. еще лучше написано.

— Любезная сеньора, — отвечал Монсальве, — я пытался возможно более сообразоваться с тем, как пишут в наше время; и моей прозе нет выспренности, раздражающей читателей, нет и низменных выражений, действующих точно так лее; сколько и моих силах, я стараюсь не быть многословным и избегать оскорбляющих слух пошлостей; я пишу тем лее языком, каким разговариваю, ибо понимаю, что естественность более приятна читателям, нежели напыщенность и манерность; разумеется, писать книги в наше время — это великая дерзость, когда видишь вокруг столько блестящих талантов, производящих на свет великолепные и остроумнейшие творения, причем не только писателей-мужчин, искушенных в философии и античности, но также знатных дам — ведь в наши дни блистает и покоряет умы талант доньи Марии де Сайяс-и-Сотомайор, по праву называемой «Мадридская Сивилла» за превосходные стихи, изобретательность и тонкий ум; она уже напечатала книгу, содержащую десять новелл, вернее, десять чудес, коими неустанно восхищаются все, кто пишет в этом роде; отличный слог, искусно построенный сюжет и стихи, вставленные в эти новеллы, — все в целом столь великолепно, что повергает в уныние отважнейших сочинителей в Испании. В Мадриде с ней соперничает Ана Каро де Мальен; родом она из нашей Севильи и достойна не меньших похвал; ее сладостные и совершенные стихи восхищают всех, кто их слышит или читает, пример тому сочиненные ею стихи на все дни карнавала, который праздновался в Буэн- Ретиро, новом дворце его величества и десятом чуде света; в них она с блеском и пышностью воспевает это празднество, что готовилось за много дней заранее, дабы доставить развлечение королевской чете.

Так говорил лисенсиат Монсальве, отыскивая в своем бауле книгу новелл; но вот он ее нашел и при благосклонном внимании всех ехавших в карете начал звучным и приятным голосом читать новеллу, дабы скрасить спутникам дорогу.