Тысячеликий демон - Ростислав Левгеров

Лишь однажды им повстречалось относительно крупное поселение – багуны насчитали три десятка домов. Они въехали туда в настороженном молчании. Здесь девушка спрыгнула с коня и подошла к одному из дворов.

– Что такое, Нега? – спросил Военег. Он подъехал к девушке и глянул на нее сверху вниз, точно коршун на мышку. И ей снова будто приоткрылся занавес, обнаживший его дьявольскую сущность.

– Здесь я родилась, – сказала она с грустью. Князь также спешился, подошел к ней сзади и положил ладони на её плечи.

– Ума не приложу, что тут произошло? – участливо произнес он.

Как он меняется! Сейчас голос его ласков и участлив.

– Мы впервые в Южном Беловодье. Да что гадать! Осмотримся! Эй, ребятки! Обшарьте-ка дома! Не нравится мне это.

Через полчаса Семен доложил князю:

– Судя по всему, народ ушел отсюда преднамеренно – дворы пусты, и нет ни чего стоящего: ни топоров, ни вил, ни телег, ни даже белья, корыта, простой кружки – всё забрано. А там за углом – блаженовка, и на неё стоит посмотреть.

Церковники всегда стремились строить самые большие и красочные храмы. И даже в этой глуши церквушка была сложена из мраморного камня, золоченые шпили украшали её, на мозаичных окнах – сцены из святых книг. Всё это было, а сейчас дом божий почернел от дыма, тонкие листы железа на шпилях покрылись пузырями и полопались, окна осыпались, двери и внутреннее убранство сгорело дотла.

На пустыре перед домом стояло несколько кривых, покосившихся набок столбов-виселиц.

– Недели две прошло, – сказал Тур, подъехав к висельникам, осмотрев их и понюхав, словно гончий пес. – А может и меньше. Вон, как воняют!

Все повешенные – семнадцать человек – являлись зрелыми мужчинами. Они уже сморщились, хотя соки еще сочились из высыхающих тел, пропитав жирным блеском одежды. Лица были изъедены птицами, которые и сейчас, недовольно каркая, кружились в небе.

– Это старейшины и панычи села, – прозвучал тихий голос Неги. Она незаметно, по-прежнему пешком, ведя за собой испуганно фыркающую лошадь, подошла к покойникам. Вид у неё был неважный – лицо побледнело, губы дрожали. – Я узнаю их. – Девушка смело прошла вдоль столбов. – Это – Ёрш Бортник, он снабжал всех медом, добрый был дядька. А это Афрон, настоятель церкви, был самый толстый и жадный, а сейчас…

– Не надо, Нега, – проговорил Военег.

– Я всех их хорошо знала, – продолжала девушка, глядя на покойников глазами, полными слёз. – Они были так добры со мной…

– Всё, хватит. – Военег обнял её, прикрыл ладонью глаза и увел подальше. – Всех снять и похоронить! – крикнул он, обернувшись вполоборота. – Так бывает, Нега.

– Меня зовут Добронега, – произнесла, остановившись, девушка. Военег взглянул на неё и снял руку с талии. Она была настолько загадочна, и в то же время сильна… сильна, наверное, святостью и добродетелью. Сильна так, что он отступил, словно слуга перед царицей.

– Что ты со мной сделала, Добронега… – прошептал он, опустив глаза.

Багуны похоронили казненных, морща носы и ворча; постояли у общей могилы, помяв шапки и прошептав, кто молитву, кто еще чего. На память о них вбили колышек с табличкой, на коей Асмунд, искусным рутийским шрифтом (сколько же талантов у этого человека!) вывел их имена – Добронега подсказала и помогла.

Не мешкая, отправились далее, по горам, по долам (благо до ночи было еще далеко), шумящей, галдящей двухтысячной толпой, разъехавшейся так широко, что крайних было и не видать (они, кажется, охотились – до Семена доносились характерные азартные возгласы). Это плохо – строя нет, сплошной бардак, но бесполезно приучать багунов к порядку – любой такой командир рискует нарваться на неприятности.

Семен чуял опасность – где-то тут, в сопках, скрылся враг, может быть и тот, кто расправился над зажиточными крестьянами. Тут он, и следит, и следит…

Безбородый поделился опасениями с подначальными: Туром, Левашом, Одноглазым, Ляшкой; поговорил и с Рагуйлой, и с Аскольдом, с Путятой – все были единодушны.

– Тут все ясно, – говорил Аскольд. – Простой люд знает о нас. Видят смерть свою за версту, паскуды! А церковники те еще псы – кто сильней, тому и под хвост. Народ гудел, а они – придет Военег-батька, согнемся в поклоне и будем жить по-прежнему!

– В здешних местах всегда неспокойно было, – как всегда, лениво растягивая слова, говорил Семен. – Князь Андрей немало крови попил у крестьян, за что и поплатился. Он их взбудоражил, они и бесятся до сих пор – мол, зачем нам еще один Андрейка, лучше сразу обрежем ему яйца.

– Да! – сказал Леваш. – Андрейка, черт его дери! Подох, собачий сын, как баба дорожная, с хером во рту!

– Не болтай! – возразил Тур. – Его убили в бою. Топором, говорят, в загривок – и был таков!

– Иди ты, болван! Насильник он был, вот мужики его собственный хер ему же в глотку и запихнули!

– Как такое возможно, скажи на милость, брат Леваш? Он же князь, а не пьянь какая! До него и стрела просто так не долетит – дружина вмиг спины подставит. Зарубили его! Так обезобразили, что насилу узнали!

– Иди ты в жопу, пень замшелый!

– Щас в глаз получишь за такие слова! С кем так разговариваешь, скотина?!

И так далее…

С трудом оторвав Военега от его дражайшей спутницы, подле которой он крутился, словно жук у какашки, рассказали ему все, как на духу.

– На разведку бы, а то поляжем здесь, как зайцы, – буркнул Путята в нос.

– Да, давайте, – почесав затылок, сказал князь, желая поскорее отделаться от них. – Действуйте, хлопцы, больно я вам нужен, уж не маленькие.

После обеда, когда солнце начало свой неуклонный путь на запад, все беспорядочное войско багунов вступило в Усть-Кедровскую равнину – покатые холмы, разнотравье, ветры и ни одного дерева.

Впрочем, одно дерево им повстречалось. На голом каменистом взгорье, на обдуве, стояла тонкая чахлая осина. Её заприметили издали, так как на ней чернели будто плоды – диковинное дело! А подъехав поближе – ахнули.

На всех ветвях висели дохлые вороны – не меньше сотни окровавленных, изуродованных птиц.

Так оно и случилось, как предсказывал Путята, – засвистели стрелы, и несколько человек с криком боли пало с коней. Нападающие устроили засаду с умом: с северо-востока на юго-запад протянулась лесистая полоса – Лосиное Урочище по-местному, – и единственная просека проходила по дну узкой долины, меж двух крутых холмов с осыпавшимися склонами.

Но багуны не были бы самими собой, если б не сумели вывернуться из этого, труднейшего, на первый взгляд, положения. Их разброд и неорганизованность сыграли им на руку. Все люди едут по дорогам, но хольдам ведь закон не писан, и они перли на своих закабаленных конях сквозь заросли, прямо в густую чащобу – Лосиное ведь Урочище!