Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Мать Керис — удивительная женщина, но ее распирает, посмотрите только, как она ходит.

От таких вольностей в устах женщины граф загорелся.

— Мужчине это не годится, — подыграл он ей. — Столько времени ходить без женщины.

— Я тоже так думаю.

— От этого… все опухает.

Подняв брови, потаскушка наклонила голову и прямо посмотрела ему в пах. Он проследил за ее взглядом.

— Ах, дорогой, как это, должно быть, неудобно.

И накрыла причинное место рукой. В этот момент вошла Филиппа. Ральф замер. Граф почувствовал себя виноватым, испугался и одновременно рассвирепел оттого, что ему почему-то оказалось важно, видит ли его жена.

— Я иду наверх… О!

Элла не убрала руки, наоборот, прижала ее покрепче и победно посмотрела на Филиппу. Графиня вспыхнула от стыда и отвращения. Фитцджеральд открыл рот, но не знал, что сказать. Ширинг не хотел извиняться перед женой, чувствуя, что позор она приняла на себя. Но все-таки ему стало не по себе оттого, что сидит с уличной девкой, завладевшей его достоинством, а жена, графиня, в смущении стоит перед ним.

На мгновение все замерли, затем Ральф издал неопределенный звук, Элла захихикала, а Филиппа, развернувшись и неестественно высоко подняв голову, грациозно, как косуля на склоне холма, поднялась по широкой лестнице и исчезла, ни разу не обернувшись. Графу было досадно и стыдно, хотя он считал, что и то и другое напрасно. Однако его интерес к Элле заметно ослаб, и лорд скинул ее руку.

— Выпейте еще вина. — Потаскушка налила ему из стоявшего на столе кувшина, но у Фитцджеральда разболелась голова, и он отпихнул деревянную кружку.

Красотка с усилием положила его руку себе на плечо и тихо, зазывно произнесла:

— Не оставляйте меня, я вся горю.

Ширинг стряхнул ее руку и встал. Тогда блудница жестко прищурилась:

— Ну что ж, в таком случае вы должны заплатить мне.

Ральф залез в кошелек и достал пригоршню серебряных пенни. Не глядя на Эллу, бросил их на стол, не пересчитав. Женщина торопливо принялась собирать монеты, а граф поднялся по лестнице. Филиппа сидела на кровати, прямой спиной прислонившись к изголовью, сняв лишь обувь, и с упреком посмотрела на мужа. Он буркнул:

— Вы не имеете права на меня сердиться!

— Я и не сержусь. А вот вы сердитесь.

Графиня всегда умела так повернуть, что оказывалась права, а он нет. Пока Ширинг соображал, что ответить, его супруга продолжила:

— Вы ведь не будете возражать, если я вас оставлю?

Граф изумленно уставился на нее. Этого он ожидал меньше всего.

— И куда же вы денетесь?

— В Кингсбридж. Я не хочу становиться монахиней, но поживу в монастыре. Возьму с собой всего несколько человек: горничную, писаря, моего исповедника. Я уже говорила с матерью Керис — она не возражает.

— Также поступила моя покойная жена. Что скажут люди?

— Знать в известные моменты своей жизни нередко удаляется в монастырь, на время или навсегда. Скажут, что вы отвергли меня, поскольку я больше не могу иметь детей; вероятно, это так и есть. Да в любом случае: какая вам разница, что скажут?

У Ральфа промелькнуло в голове: жаль, если Джерри лишится Одилы, — но перспектива освободиться от горделивой Филиппы, ее вечного недовольства слишком заманчива.

— Хорошо, и что же вас останавливает? Тилли не спрашивала разрешения.

— Сначала я хочу выдать замуж Одилу.

— За кого?

Графиня посмотрела на мужа как на полного идиота.

— А, вероятно, за молодого Дэвида.

— Юноша влюблен в нее; я думаю, они подойдут друг другу.

— Монмаут несовершеннолетний. Ему придется просить позволения короля.

— Поэтому я и заговорила с вами об этом. Вы не согласитесь поехать с ним к королю и просить дать согласие на брак? Если сделаете это для меня, клянусь, никогда ни о чем вас больше не попрошу. Оставлю вас с миром.

Филиппа действительно не требовала от него никаких жертв. А родство с Монмаутом Фитцджеральду лишь на пользу.

— И вы покинете Эрлкасл и переселитесь в монастырь?

— Как только Одила выйдет замуж.

Ширинг вдруг осознал, что это конец мечты, обернувшейся горькой, тусклой реальностью. Лучше признать поражение и начать все заново.

— Хорошо, — отрезал он, испытывая сожаление и чувство освобождения одновременно. — Договорились.

Глава 77

Как-то вечером, незадолго до ранней Пасхи 1350 года, в камине у Мерфина ярко пылал огонь. На столе стоял холодный ужин: копченая рыба, мягкий сыр, свежий хлеб, груши и бутыль рейнского вина. Мостник надел чистое белье и новую желтую тунику. Дом был выметен, а на буфете в кувшине стояли нарциссы. Зодчий сидел один. Дочь у Арна и Эм. Их флигель располагался в конце сада, и пятилетняя Лолла любила там ночевать. Она отправилась «в паломничество», захватив с собой в мешочке гребень и любимую куклу.

Мастер открыл окно и выглянул на улицу. С луга на южном берегу дул холодный ветер. Вечер угасал, и небесное зарево, казалось, падает в воду и исчезает в черноте. Со стороны монастыря к мосту двигалась фигура в капюшоне. Человек торопливо прошел по