Мой любимый враг - Рита Навьер

Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга. Я забыла, куда торопилась, забыла, по-моему, даже, как дышать. На мгновение мне показалось, что между нами всё как прежде. Но затем пронзительная синева его глаз подернулась льдом. Взгляд погас, снова стал чужим. Невыносимо больно это видеть.

– Привет, – наконец произнёс он глухо. – Как ты?

А я не могла выдавить из себя ни звука. Боялась, что начну говорить и просто разрыдаюсь.

Вчера я думала, что лучше бы он объяснился со мной. Сказал бы прямо: мы не можем быть вместе, прости… Думала, мне так будет легче. Но нет. Смотрела сейчас в его глаза, и внутри всё стыло. И отчаянно хотелось закричать: не бросай меня, не предавай, ты же обещал…

Я же не виновата в том, что мой отец тогда искалечил твоего брата. Я же не виню тебя за то, что твой брат сел пьяным за руль, сбил меня, маму, убил мою младшую сестру, а потом откупился. Мы не должны расплачиваться за их грехи. Я тоже до сих пор не могу поверить, что это твоя семья разрушила нашу жизнь, но… разве можно разлюбить в одночасье? Да, ты ни разу не сказал мне, что любишь, но я это чувствовала и без слов.

А теперь что, будто ничего и не было?

Но вслух произнесла совсем другое. Сухим, бесцветным голосом спросила:

– Значит, между нами… всё?

И замерла, застыла в ожидании ответа-приговора.

Он молчал. Стиснул челюсти так, что проступили скулы. Перевёл взгляд куда-то вбок. Теперь я видела – его равнодушие напускное. Это всего лишь маска. И она дала трещину. На самом деле, ему так же больно. Но ещё я видела, что он не может пойти против семьи. И сказать мне в глаза горькую правду ему тяжело, а кривить душой он не умеет. Вот и молчит.

Но я и сама уже всё поняла. Нас больше нет…

Сейчас скажу ему: ясно, ладно, бывай. Что тут ещё сказать, чтобы не уронить лицо? Чтобы не показать, что я на грани. Что мне без него даже жить не хочется.

Нет, я, конечно, переживу, куда денусь. Другой вопрос – как…

Я вдохнула поглубже. Ну же, соберись, велела я себе, попрощайся с ним и иди на урок. Эта затянувшаяся пауза и так унизительна: жду от него ответа – словно милостыню прошу.

Я сглотнула ком, но он будто сдвинулся чуть ниже и камнем застрял у меня в груди. Вздернула подбородок… только б не заплакать. Улыбнуться бы ему гордо, да губы дрожали.

– Ясно… – наконец выдавила я из себя. На остальные слова сил уже не осталось.

И тут Дима ответил:

– Я этого не хочу. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

Я качнула головой.

– Нет, Дима, теперь не знаю.

Ну, скажи! Скажи, что чувствуешь ко мне, раз уж начал. Но он молчал. И этот его виноватый взгляд говорил яснее любых слов: что бы он ни чувствовал, как бы ни относился, теперь это не имеет никакого значения.

Развернувшись, я вышла из гардеробной, ощущая затылком его взгляд. Свернула направо на автомате, совершенно забыв, какой у нас сейчас урок, куда нужно идти. Мне просто хотелось скорее скрыться. Я шла бездумно вперёд, ускоряясь с каждым шагом. И под конец едва не бежала.

Тут прозвенел звонок, и я словно очнулась. Сообразила, что забрела совсем не туда. Пришлось припустить в обратную сторону.

На урок я опоздала минуты на три. Математичка к таким моментам относилась всегда крайне болезненно, но в этот раз ни слова мне сказала. Даже не так – она уж было вскинулась, готовая отчитать меня, но, увидев, что это я, сразу передумала. Подозреваю, что это всё из-за моей истерики на педсовете. Учителя до сих пор поглядывали на меня с опаской и не вызывали отвечать.

В общем-то, сейчас мне это было на руку. Потому что, как я ни пыталась – ни на чём не могла сосредоточиться. Ни о чём не могла думать. Самые простейшие вещи я делала исключительно по инерции. А что-то посложнее вгоняло меня в ступор.

На четвертой перемене я зачем-то поплелась со всем классом в столовую. Просто все пошли – и я за ними. И уже там поняла, что зря. Прямо напротив за столом ашек сидел Рощин и смотрел на меня неотрывно. Я и так с трудом держалась, а этот его взгляд буквально жёг меня насквозь, заставляя ещё сильнее мучиться. Так и хотелось ему высказать: ну зачем ты так смотришь, раз уже всё решил? Зачем меня терзаешь?

К черту всё! Не могу так больше. Я поднялась, так и не притронувшись к еде. Выскочила из столовой. И почти сразу услышала за спиной:

– Таня!

Я не оглянулась, не остановилась, наоборот, прибавила шагу. Не хотела, чтоб он видел, как мне плохо. И вообще, пусть оставит меня в покое. К чему эта агония?

Но Дима догнал меня, поймал за локоть.

– Подожди… постой.

Развернул меня к себе. Впился глазами так жадно, будто не видел меня много лет и ещё столько же не увидит. Нас обходили с двух сторон и, наверное, мы странно смотрелись, встав посреди коридора, молча глядя друг другу в глаза.

– Что? – наконец спросила я.

– Прости меня, пожалуйста.

– Ты уже просил прощения.

Я видела, он маялся, метался, не знал, что делать, что придумать. Видела, что ему тоже плохо. Но мне от этого ничуть не легче.