ПУТЬ ХУНВЕЙБИНА - Дмитрий Жвания

Мимо проходят какие-то профсоюзные колонны, потом КПРФ, пошли «радикалы», вот несут человека на троне в маске Путина. Забавно. Приближается красно-черный блок. Идут революционеры! Вот троцкист Дроздов, бородатый еврейский юноша, несет красное знамя с черным кулаком. Улыбается. Его очки блестят на солнце. У него праздник. Рядом бородатый Иван Лох, идет быстро, мелкими шажками, что при его нынешней комплекции смотрится забавно. Черные знамена с бахромой – это Петя Рауш в берете и прочая «Свадьба в Малиновке». Троцкисты кричат: «С отрядом флотским товарищ Троцкий…» Я смотрю на все это веселье. И мне грустно. Я видел это много раз. И ничего. Ничего не происходит. Два раза в год демонстрации – и все. «С отрядом флотским товарищ Троцкий», в который раз ведет в последний смертный бой… Янек ругает меня за то, что я назвал его по имени, когда он звонил, да еще с чужой симки.

Я смотрю на Олю.

- Давай вернемся обратно, развернем транспарант, - предлагаю я ей.

- Зачем? Ведь мы все сделали, - удивляется Оля. - Чем ты недоволен?

- Тем, что все закончилось.

- Товарищ Гусман, не совершайте безрассудных поступков, - Янек шутит, имитируя сталинский акцент.

Мы выходим на Невский. Под ногами валяются наши красные и оранжевые листовки.

- Наши листовки, их никто не подобрал, - говорит мне Оля. Она вчера печатала листовки, и вот видит, как их топчут. Наш труд превращается в мусор. Оля грустно улыбается.

Мы бредем с ней вслед за демонстрацией. За нами – ментовское оцепление, по дороге встречаем Андрея и бородатого Александра. Андрей переживает, что в интервью журналистам включил лишний пафос. Ничего страшного. Мы оказываемся на Дворцовой площади в разгар митинга - штатные ораторы вновь обличают антинародный режим. Троцкисты бегают с таким видом, как будто за ними – Петроградский Совет рабочих депутатов. Ребята на эмоциональном подъеме. Праздник пролетарской солидарности.

А я опустошен. Что мы сделали такого особенного? Вылезли на крышу, растянули транспарант, зажгли фальшфейеры, помахали знаменем, раскидали листовки. Военно-спортивная игра «Зарница» какая-то. Это не с бомбой на великого князя, как Ваня Каляев. Но ведь те, кого мы остановили, пусть всего на минут 5, не способны и на такое. Они умеют лишь воровать, жрать, прогибаться. Убожества. За ними целая система, государство, менты, а за нами - никого. Но мы их напугали. Напугали! Иначе зачем милиция, крики в мегафон? Прошли бы мимо, помахали бы ручками: «С праздником, ребята!». В акции участвовало всего семь человек, а их шло человек 700. И они нас испугались. Приятно.

Я даю интервью телевизионщикам, и мы уходим с площади, больше здесь делать нечего. Решили отдохнуть. Купили красного вина. Оля созвонилась с подругой. Та приехала со своим парнем, он – бизнесмен. Оля с воодушевлением рассказывает об акции. Бизнесмен делает вид, что попал в компанию сумасшедших. Говорит что-то о безграмотности революционеров. Я смотрю на него – здоровый детина, с наметившимся пузиком. Я молчу – я не хочу спорить. Зачем? За детиной старый добрый здравый смысл. Я смотрю на этого заматеревшего парня, в 30 лет жизнь заканчивается, говорит он. Я смотрю на него. И чувствую: усталость уходит, возвращается ненависть. Значит, впереди новая акция!

И правда, за два года я придумал, организовал и провел множество акций. Наконец я осуществил то, о чем мечтал 15 лет – в знак протеста против отмены выборов губернаторов организовал символический захват Исаакиевского собора, в принципе мы сделали то же самое, что и на крыше того дома у думы. Потом, 12 июня, в День России, мы повесили чучело Путина в Екатерининском садике, а перед этим на площади Льва Толстого высели транспарант «Мутин – пудак!». Об наших акциях можно почитать на сайте движения. Были и такие акции, ответственность за которые мы пока на себя не берем. Я не могу описывать, как мы их готовили, как проводили. Это пока закрытая информация, и я боюсь ради красного словца подвести товарищей. Оля, Полина, Родион вскоре покинули движение, их ненадолго хватило, и все равно им спасибо, если бы не они, неизвестно, появилось бы ДСПА – мой самый удачный политический проект.

Оля влюбилась в нацбола, тихого, интеллигентного полуголландца в очках. Его вскоре арестовали за участие в акции в приемной администрации президента. Оля вначале разочаровалась в НБП, в Лимонове, а потом в идее сопротивления вообще. Кажется, Оля разлюбила и того тихого нацбола.

Оля, Полина, Родион ушли. Но в ДСПА пришли другие: 20-летние мальчишки и 17 девчонки. Андрей так пока и не накачал политические мышцы, но, наверное, сейчас его ценность не в мускулатуре. А Янек… А Янека убили. Во время предвыборной кампании в Иркутске его застрелил какой-то ублюдок пролетарского происхождения, чтобы взять чемодан с деньгами. Янеку снесли череп, после этого я не переношу словосочетание «контрольный выстрел», остались 9-месячная дочка, Лорочка, жена Ира. Я спрашивал Янека: «Зачем ты работаешь на князей мира сего?»

Янек не давал ясного ответа. Деньги? Нет, не они. Реальная политика – вот что ради чего Янек ездил на выборы. Он вообразил себя серым кардиналом, который стоит за всей этой политической шпаной.

В день смерти Янек позвонил мне из Иркутска и спросил, как выглядит флаг автономов. Я удивился:

– Зачем тебе?

- Против вас устраивают пикеты люди с черно-красным знаменем, вот я и хочу выяснить – не ряженные ли это анархисты…

Янек организовал в Иркутске кампанию «Родины». Это он придумал немудрящий плакат: полотно разделено пополам, на одной стороне – зарплата чиновника, на другой – средняя зарплата жителя Иркутска. И надпись: «Они богатые, потому что мы – бедные!».

Помню, я подумал после телефонного разговора: «Как, Янек, ты далеко ушел. Забыл, как выглядит флаг, под которым когда-то ходил на демонстрации. Черно-красный он, Янек, разделенный поперек».

Ночью Янека убили. И, наверное, символично, что последний наш разговор был об анархии.

Мне 39 лет. А я все еще провожу собрания в дешевых кафе, участвую в акциях, дерусь с политическими оппонентами. Зачем мне это все? Ради кого я это делаю?

Когда-то я был курсантом морского училища, и проходил практику на судостроительном заводе. Советские времена, пролетариат – гегемон. Я работал помощником резчика на гильотине – доставал из поддона нарезанные куски железа. Бригадир, баба лет 35, во время перекура часто рассказывала подружкам, как бухала на выходных: «Налила, стою со стаканом, смотрю – мент идет! Я залпом, чтоб не пропало!». Подружки смеются, обнажая железные зубы. Им всем было лет по 25-27. А они мне казались старухами, бесформенные тела, спитые тупые лица.

Помню, во время одного из перекуров бригадирша похвалялась тем, что якобы умеет доставать задницей вбитый в скамейку гвоздь. Гильотинщицы ржут: «Так покажи – мы гвоздь-то вобьем, тебе в самый раз будет!». «Не-а, я вон матроса стесняюсь, он еще молодой, чтоб смотреть на такое», - бригадирша кивает на меня, изображая что-то типа лукавого взгляда. Перекур кончается. Опять рубим железо. Грохот. У меня в ушах беруши, но они не спасают. Под конец дня – я плохо слышу. Гильотинщицы – так те вообще глухие.

Потом я просверливал какие-то втулки в бригаде слесарей. Бригадир – классный мужик, небольшого роста, с усами, как у солиста «Песняров», в нелепой шляпе. Хотел научить меня работать. Он лимитчик, из Псковской области. В бригаде был лодырь, не делал ничего, сидел и курил целый день. А бригадир – ничего. Молчал. Как будто так и надо.

Рабочие для меня – это серый поток, стертые лица, их затягивает проходная. Только не надо думать, что я презираю рабочих. Не презираю. Мне больно, что они такие. Я хочу, чтобы они стали другими - такими, как русские рабочие в 1917-м, итальянские – в 1919-м, испанские – в 1936-м. Они сами должны бороться, постоять за себя, освобождение рабочих – дело самих рабочих, учил Карл Маркс.

Я готов им помочь, я буду с ними, когда они пробудятся. Но что делать мне, пока рабочие спят? Гнить в том же болоте? Нет, я не хочу.

Я угнетенный. И гнетут меня не вихри враждебные, а спокойствие болота, стабильность кладбища. Я угнетенный, и я - самоосвобождаюсь! Я давлю из себя раба по капле: акция – капля, акция – капля… Акции нужны мне, я делаю их для себя. Анархизм, марксизм, троцкизм, фашизм, максимализм, эсерство… Я меняю идеологии, чтобы сохранить себя самого. Иначе пропадет суть процесса – самоосвобождение. Свобода – все! Остальное – ничто! Но свободы не будет никогда. Свобода в самом процессе борьбы. Главное – восстать. Я восстал. Я этот, как его, – человек бунтующий.

Сентябрь 2006 года