ПУТЬ ХУНВЕЙБИНА - Дмитрий Жвания

Однажды Андрей Гребнев заговорил. Случилось это на собрании в штабе. Я даже не понял, о чем он. Андрей нес бред, типичный бред сумасшедшего, из его рта блевотиной выпадали фразы, никак не связанные между собой. Он напоминал психически больного человека, разговаривающего сам с собой.

Остальные сидели и ухмылялись. Я закончился собрание. Потом мне объяснили знающие люди, что Гребнев находился под действием таблеток - «барбетуры».

Я начал с того, что организовал распространение «Лимонки». Издал приказ по отделению и вывесил его на двери штабной комнаты, где проходили собрания: «каждый член партии обязан заниматься продажей газеты, те, кто не будет этим заниматься, поставит себя вне рядов партии». Затем я договорился с профессиональными распространителями. Раз в неделю я обходил точки продаж и собирал с распространителей деньги. Деньги шли в кассу отделения, которая хранилась в штабном сейфе, ключи от которого постоянно держал при себе «чайный магнат» Саша, сейф находился в его кабинете, куда, помимо собственно Саши, имели право входить только я, Лебедев-Фронтов и Володя Григорьев. Остальным партийцам вход туда был строго запрещен.

Гребневы организовали точки распространения на севере города, на Гражданке, Маша Забродина торговала «Лимонкой» сама, чтобы часть вырученных денег взять себе, я против этого не возражал, понимая, что НБП – это не мой АКРС, люди здесь другие. Часть же «старых партийцев» откровенно саботировала мой приказ, делая вид, что он их не касается.

В «Рабочей борьбе», помимо меня, было всего шесть человек, после того, как Андрей ушел в армию – пять. Маленькая группа с нулевыми перспективами, как убеждал меня Лимонов? Может быть. Но это была великолепная пятерка! Активные, образованные, умные. Пальцы, сомкнутые в кулак! А в НБП я получил инструмент, слепленный из дерьма.

Но отступать было поздно. Я не мог заявить, что ошибся, и выйти из партии через две недели после вступления. Мне ничего не оставалось делать, как строить отделение заново. Я обзвонил активистов «Рабочей борьбы» и попросил их о встрече, они не стали отказываться.

- Я всегда был честен с вами и буду честным сейчас: мне нужна ваша помощь, - обратился я к бывшим «однопартийцам». – Давайте вместе попытаемся направить НБП в русло революции, а не реакции. Подумайте сами. «Лимонка» распространяется по всей стране, Лимонов будет только рад, если мы будем писать для этой газеты. Если не будем писать мы, это сделают другие – нацисты и прочая сволота. Передовой край войны с нацистами находится внутри НБП, так уж вышло. Либо мы их выдавим, либо они нас. Но хуже будет, если мы не ввяжемся в бой. Поэтому я прошу вас поддержать меня и вступить в НБП.

Ребята задумались. Файзуллин опять ответил отказом, остальные согласились с моими доводами. Тут же «старые нацболы» подняли вой: Жвания подменяет национал-большевизм троцкизмом!

В январе я организовал несанкционированный пикет у японского консульства, которое находится на набережной Мойки, рядом с домом, где жил Анатолий Собчак. Это была акция солидарности с перуанским движением имени Тупак Амару, бойцы которого во главе с командиром Нестором Серпой Картолини захватили в Лиме в заложники пришедших на прием в японском посольстве. Партизаны требовали освободить товарищей из тюрем. Мы развернули флаги НБП и плакаты с лозунгами: «Фухимори – memento mori!», «Движение им. Тупак Амару – перуанские национал-большевики!». Милиционеры не ожидали нашего визита, и мы сумели провести акцию без потерь – из нас никого не задержали. Несколько газет написали о нашем пикете, для «Смены» написал я сам. Статья была подкреплена фотографией, на которой рядом с нацболами был запечатлен Янек, в шубе из искусственного меха, в шапке – тоже из искусственного меха.

- Я хочу знать, почему на фотографии есть этот человек, а моего брата нет? Моего брата отрезали, чтобы поместился твой друг! – с вызовом заявил мне Андрей Гребнев на собрании.

У консульства мы стояли компактной группой. С одной стороны крайним был Сергей Гребнев, а с другой – Янек. Но я даже не следил за версткой материала, мне было все равно. Но Андрей Гребнев решил, что изображение его брата отрезали специально, чтобы поместилось изображение бывшего активиста «Рабочей борьбы»: ладно, что троцкиста, так еще и еврея!

Затем был митинг у Финляндского вокзала против повышения цен, тоже несанкционированный. Пришло все отделение НБП, включая ребят из «Рабочей борьбы».

- Товарищ Жвания, ты прости, но больше в этом дерьме я участвовать не буду! – заявил мне Янек после митинга.

- И я тоже, - поддержал его Паша Черноморский.

- А что случилось?

- Пока ты в стороне обрабатывал заинтересовавшегося паренька, Гребнев заявил толпе, что «цены повышают жиды» и вообще «жиды Россию грабят». Он знал, что я стою рядом… Еще немного и я бы дал ему в рыло, - Янек был очень взволнован.

Янек и Паша вернули мне экземпляры «Лимонки», которые не успели распространить. Я не стал их останавливать. Наоборот, я понял тогда, как эти парни, будучи оба евреями, должны были любить и ценить меня, если по моей просьбе вступили в НБП, зная, кто состоит в местном отделении этой организации. Янек не мог публично высмеять заявления Гребнева, он заикался, а когда волновался, вообще терял дар речи.

- Подумай, кто тебе дороже: мы или Гребневы! – сказал он мне на прощание.

Конечно, Янек и Паша мне были дороги, очень дороги. Но я остался в НБП. Я не мог сдаться, убежать. Я знал, что после того, как «Рабочая борьба» влилась в НБП, «старые партийцы» бурчали: «Жвания – мало того, что сам не русский, так еще привел в партию жидов!» Однажды я услышал это, подходя к помещению, где проходили нацбольские собрания.

- Кто кого куда привел? – спросил я, войдя в помещение. Все промолчали. Лишь ехидные улыбки на лицах.

Что мне осталось делать? Злиться на Лимонова? Глупо. Лимонов прекрасно знал, кого он сгребал в свою партию. Злиться на Гребневых, Дмитриева, Иннокентия и других? Тоже глупо. Они были теми, кого сгребли. Я понимал, что вступление в НБП – моя главная политическая ошибка. Чего скрывать – по иронии судьбы я оказался во главе нацистов! Но что было делать? Бежать? Я решил биться до конца.

В партии со мной оставался лишь верный Заур. Остальные вышли. Я им предложил возродить организацию с прежним названием «Рабочая борьба».

- Я буду помогать вам, и как только появится повод, уйду из НБП. Надеюсь, вы меня простите, и примите обратно.

Ребята согласились, стали вновь проводить открытые собрания в университете, выпускать информационный листок и даже заводской бюллетень. Я тем временем носился с идеей создать в Петербурге филиал «Университета имени Сергея Курехина». В Москве лекции в этом «университете» читали мои старые товарищи, бывшие анархисты и социалисты: Леша Цветков, Саша Тарасов, Дима Костенко и др. Послушать их сбегались десятки, а то и сотни человек. Ребята рассказывали о «Красных бригадах», о движении молодежного протеста на Западе, о левом искусстве. Иногда лекции читал Дугин, который в то время сильно полевел. Его «Цели и задачи нашей революции» вытекали даже не из национал-большевистской доктрины, а из мистического анархизма. Помню, он мне очень помог статьей об албанской революции «обманутых вкладчиков». «Албанцы восстали, и поэтому я - албанец!» - заявлял Дугин. Главная идея статьи: родина настоящего национал-большевика - территория, где идет борьба против Системы.

- Вы читали, что написал Дугин? Теперь вы понимаете, какое значение в названии партии имеет слово «национал»? – обращался я к «однопартийцам».

Я сумел-таки организовать филиал «Университета имени Сергея Курехина», в этом мне очень сильно помог Володя Григорьев. Уже первая лекция собрала несколько десятков человек. В основном это были студенты, они слышали об НБП, читали Дугина, Лимонова, попадались даже те, кто слышал о Юнгере и Никише. Это был сырой, но вполне пригодный человеческий материал. «К нам в Питере шли сотни людей. К сожалению, мы не смогли их всех должным образом принять, обеспечить партийной работой, выслушать, понять, такого тонкого механизма в партии не было предусмотрено… ловили и останавливали часть людей, остальные уходили. Ячейки нашей сети были слишком широкие. Я бескрайне жалею о тех многих тысячах молодых людей прошедших через партию по всей России. И не затормозившихся у нас. Меня просто гложет обида и раскаянье. Столько отличных ребят и девушек не поняли нас, и мы их не поняли…», - так Лимонов описывает ситуацию, которая наблюдалась в питерском отделении НБП до того, как я его возглавил.

После того, как я организовал «филиал Университета имени Сергея Курехина», история повторилась. Люди в партию шли. Я находил время на общение с ними, выслушивал, чтобы понять, что они знают о партии, национал-большевизме, что они хотят делать, и хотят ли что-нибудь делать вообще. Многие из них присоединились к партии. И вскоре разочаровались. Они не ожидали, что окажутся в одной компании с «жидоедами» и расистами. Конечно, о потере интеллигентов-чистоплюев, болтунов и «идеологов» я не жалею. Но уходили и очень перспективные люди, которые могли стать настоящими штурмовиками, то есть теми, кто «живет рискуя». Они замечали, что «старые партийцы» интригуют против меня, и не могли понять, что происходит.