Старый патагонский экспресс - Пол Теру

Тихоокеанский вокзал выглядел многообещающе. Один рабочий протирал шваброй пол в вестибюле, другой мыл окна: такие мелочи можно считать косвенными признаками того, что и поезда здесь ходят по расписанию. И к тому же напротив кассы стояла двухметровая статуя Иисуса Христа: чистота и благолепие. Сама дорога тоже выгодно отличалась от атлантической ветки: электрифицированная, с бесперебойным и быстрым движением. Тишину в сверкающих синей краской вагонах нарушал лишь свисток локомотива, сиденья были совершенно целыми, и благодаря тому что в день ходило до восьми поездов, они не были переполнены: чем не читальный зал?

Пейзаж за окном также почти не отвлекал меня от книги. Юго-запад Коста-Рики сильно отличается от северо-востока. Земля плавно опускалась по мере приближения к побережью, и кофейные плантации горных районов сменились пригородами, зонами легкой промышленности, цементными заводами и лесопилками, поставлявшими строительные материалы развивающейся стране. Мы покинули пригороды задолго до полудня, но уже чувствовалось наступление времени ланча и не только для рабочих на заводах, но и для офисных работников и «белых воротничков». Коста-Рика могла похвастаться многочисленным средним классом, хотя здесь они имели привычку рано ложиться и рано вставать. И студенты, и рабочие, и бизнесмены, и менеджеры, и даже политики — все придерживались старинного крестьянского режима.

Большинство пассажиров этого поезда направлялись на побережье. Настроение царило приподнятое, а багаж состоял в основном из пляжных принадлежностей, полотенец, широких панам и запасов провизии. Почти все эти люди ехали отдыхать. Среди них почти не было черных (их родина лежала на другом берегу), и то, как пассажиры занимали свои места — девушки на одних скамейках, парни на других, матери с детьми своей компанией, а пожилые и женатые мужчины кучковались в стороне от своих женщин, — напомнило мне поезда выходного дня в Бостоне, увозившие обитателей итальянских кварталов возле «Норс-Стейшн» к мысу Пойнт. Лица этих жителей Коста-Рики имели явно неаполитанские черты, а от корзин с провизией явно пахло фрикадельками. Они слушали громко включенное радио, пели, громко разговаривали и ели мороженое.

Между главами «Пима» я посматривал в окно. На ветвях высоченных деревьев гроздьями висели ярко-оранжевые цветы, а на полях между этими деревьями ровными рядами росли томаты, перец и бобы. День становился все более жарким, земля — более ровной; и в тех местах, где томаты были собраны, их кусты блекли и высыхали, а некоторые поля и вовсе пожелтели под солнцем. Здесь запросто мог наступить совершенно другой сезон в отличие от того, что я видел на северо-востоке. Там мы долгие часы тащились по высокогорью, и зелень садов соответствовала ранней весне, пока мы не спустились в душные дождевые джунгли тропиков. Пейзаж оставался вполне осенним почти на всем пути до Пунтаренаса: сухие изломанные стебли кукурузы на полях, облетевшие деревья лишь кое-где сохранили мертвые бурые листья на ветках, трава выгорела, и даже живые изгороди из вечнозеленых деревьев выглядели довольно жалко. В Ойо-де-Агуа и Кирвеласе фермеры запасали сено.

В целом сельское хозяйство в этой стране выглядело довольно хаотично, и это было связано с большими перепадами высоты. Коста-Рика состояла из гор, болот и тропических лесов, да к тому же имела два океанских побережья. И едва я успел поверить в то, что в этом районе уже наступила осень, как мы оказались среди тенистых деревень и апельсиновых рощ. А на самом подъезде к селению Атена мы оказались на краю гигантского ущелья с голыми стенами из серого и бурого камня. Ущелье уходило на запад и зияло, словно провал в горизонте, но внутри него висело такое густое облако пыли, что я мог только предполагать, насколько оно глубокое, потому что дна рассмотреть не смог. И деревни на его берегах были такими же пыльными, а заодно и дети на платформе, продававшие гроздья каких-то алых шаров — я никогда прежде не видел таких фруктов.

«Медленно, но более уверенно, чем прежде, бриг приближался к нам — нет, я не могу рассказывать об этом событии спокойно. Наши сердца бились все сильнее, и мы излили душу в отчаянных криках и благодарениях всевышнему за полное, неожиданное чудесное избавление, которое вот-вот должно было свершиться. И вдруг с этого таинственного корабля (он был совсем близко) потянуло каким-то запахом, зловонием, которому в целом мире не найти названия, ни подобия… что-то адское, удушающее, невыносимое, непостижимое»[26].

От жары пассажиры немного притихли. Пение умолкло, и вагон сонно постукивал на стыках рельсов, пробираясь по тенистым склонам гор.

«…увидеть все, что творится на борту. До конца дней моих не изгладится из памяти невыразимейший ужас, охвативший меня при виде того зрелища. Между кормой и камбузом валялись трупы, отталкивающие, окончательно разложившиеся, двадцать пять или тридцать, среди них и женские. Тогда-то мы и поняли, что на этом проклятом богом корабле не оставалось ни единого живого существа. И все же… и все же мы взывали к мертвым о помощи!»

Цикады за окнами стрекотали громче, чем шумел наш поезд, и почти никто не обратил внимания на продавцов фруктов, выходивших к поезду на своих безымянных полустанках.

«Едва мы испустили первый крик ужаса, как, словно бы в ответ, раздался звук, который человек даже с самым тонким слухом принял бы за вопль себе подобного».

Как раз передо мной сидело семейство. Мать устроилась через проход напротив двух своих дочерей, очень милых девушек: одной на вид было лет шестнадцать, а вторая на год-два младше. Отец предпочел держаться в стороне, запасшись бутылкой пива. Между девушками на пустом сиденье стояла корзина. Я закрыл книгу, чтобы дать передышку глазам, и заметил, что в дверь вагона заглядывает парень. Сперва мне показалось, что он разглядывает меня. Он подошел поближе. Оказалось, что его интересуют девушки и пустое место между ними. Наконец он набрался храбрости и спросил:

— Это место занято?

Девушки с хихиканьем переставили корзину. Парень уселся. После неловкой паузы он попытался завязать беседу: куда они едут? Он назвался студентом. И какая удача, что все они, похоже, направляются в Пунтаренас! А у него с собой есть приемник. Им нравится музыка?

«Ох! — подумал я. — Только не это!»

Девушки молча улыбались. Парень все еще не понял, что они едут с родителями. Отец не отрывался от пива, зато мать со своего места через проход не сводила с него глаз. Ее расплывшееся лицо наливалось кровью от ярости. Пальцы сжались в кулаки, и вся она являла собой воплощение праведного гнева. А парень уже перешел к описаниям танцев в Пунтаренасе. Он убеждал девушек, что там они отлично проведут время и он покажет им самые лучшие места. Последовало перечисление всех ночных клубов.