Четыре жезла Паолы - Алла Гореликова

Паола полетела прочь.

Когда пожар превратился в далекое зарево за спиной, она разрешила себе заплакать. Но слезы не пришли. Из горла вырвался сухой вой, жуткий, нечеловеческий. Не страх — темный ужас ломал Паолу, разрывая в клочья душу. Кто знает, остались ли вовсе живые на когда-то зеленых землях? Есть ли еще, куда возвращаться? За что воевать?

Может, и правда стоило уйти за море со степняками? Мелькнули перед глазами ночные видения, Сай, Тагран… И наконец-то из глаз полились слезы, и замешенный на отчаянии и безнадежности ужас сменился обычным человеческим горем, обычной тоской.

Но, отплакавшись, Паола упрямо полетела в прежнем направлении.

Ближе к вечеру ей повезло. Бог весть каким чудом, но среди выжженной в пепел земли сохранился островок живого леса. Впрочем, подлетев ближе, Паола поняла, что за чудо спасло несколько десятков могучих дубов и раскидистых вязов. Здесь и впрямь был остров. От реки осталось лишь полное пепла русло, но с высоты ее течение вполне угадывалось, как и два рукава, окаймляющие похожее на плывущий корабль зеленое пятно.

Паола опустилась на крохотную поляну в самом центре островка. Она дышала и не могла надышаться. Она гладила кончиками пальцев зеленые листья, смахивая с них седой налет пепла, и из глаз ее текли слезы. Здесь, среди чудом уцелевшей зелени, к ней вернулась надежда.

Империя велика. Как бы ни были сильны демоны, где-то есть еще нетронутая ими жизнь. Есть и люди. Как она могла хоть на миг захотеть сбежать?! Имперская жезлоносица, носительница небесной крови! Пока борется хоть кто-то, хоть где-то, ей тоже есть за что воевать.

Паола покинула зеленое убежище с первыми лучами рассвета. Неясная тревога, гнавшая ее вперед, немного утихла, но задерживаться в любом случае было глупо. Она должна отыскать людей. Добраться до гарнизона, крепости, отряда какого-нибудь! Она нужна там, где сражается ее народ, она должна, обязана вернуться!

Сегодняшний пейзаж разительно отличался от вчерашнего. И если вчера Паола думала, что ничего нет ужасней сожженной, покрытой пеплом земли, теперь она поняла — есть.

Земля горящая.

Пепел сменился огнем, серая метель — черными столбами дыма. Из разорвавших землю трещин извергались фонтаны лавы, рассыпая ослепительно-алые брызги, собираясь в ручьи и лужи, булькая адским варевом. Серный смрад разъедал легкие, каждый вдох отдавался болью в груди. Казалось невозможным разглядеть хоть что-то в этом огненном аду, но Паола вглядывалась, смаргивая слезы, разыскивая следы поселений, людей, лесов, хоть какой-то жизни.

И не находила.

Здесь не осталось ни земли, ни неба. Только огонь, дым, серный смрад, раскаленный, обжигающий воздух. Поверишь, что ненароком залетела прямиком в Ад!

Ад, покинутый обитателями.

Стоило бы радоваться: по крайней мере ее не заметят. Но Паоле дурно делалось от одной мысли, что обитатели ада хозяйничают сейчас там, где еще жива трава. Жгут, убивают, превращают цветущие земли в такое же мертвое пекло, как здесь.

Яркий голубой выблеск среди черно-багрового ударил не по глазам — по сердцу. Не чудится ли? Паола подлетела ближе, снизилась… и, ахнув, устремилась туда, где сияли среди огня кристаллы Жизни.

Опуститься здесь было негде. Чуждый Жизни адский огонь, казалось, бушует особенно яростно возле выхода синих кристаллов. Словно задушить хочет — так, как уже задушил дающее им силу Небо. На чистых гранях не оседал пепел, брызги лавы скатывались, не оставляя следа, но вокруг только и было, что дым, пепел и лава. Израненная земля стонала, взрезавшие ее трещины то выпускали пузыри огня, то плевались ядовитым паром. Паола судорожно закашлялась, перегнувшись пополам и едва не упав; отлетела немного, с трудом увернувшись от плеснувшего в нее лавового языка; снова закашлялась — грудь словно огненным обручем охватило, сжало, и молодая жезлоносица торопливо махнула себе на исцеление: кто знает, чего тут надышалась.

Стало легче. Девушка сморгнула слезы и медленно, лавируя между дымными столбами и яростно плюющимися трещинами, полетела вокруг кристаллов. Быть может, все-таки найдется клочок твердой земли…

Она описала примерно половину круга, когда порыв ветра разогнал дым, и вдалеке, едва заметные на горизонте, серые сквозь серый от пепла воздух, вдруг показались горы. И Паола ахнула, узнав…

То самое место.

Вот здесь стоял ее жезл, ее первый жезл. Пробивалась у его подножия зеленая трава, готовился распустить бутоны колокольчик, и белая бабочка… Почему-то именно эта бабочка вспомнилась так явственно, что казалось, руку протяни — дотронешься. Паола до крови прикусила губу. Огляделась. Теперь, сквозь дымные столбы и огненные фонтаны, ей виделась совсем другая картина. Вон там был их лагерь. А дальше, где кипит злым алым огнем лавовое озеро, — ложбина… там Гидеон и Фабиан угощали ее, уставшую, вином и поджаренными лепешками… два ее рыцаря, оба погибшие ради того, чтобы она поставила еще один жезл.

Паола вновь обернулась к кристаллам. И в этот миг опал, растекшись лужей, лавовый фонтан, и она увидела — вместо ее жезла стоит чужой. Отливающий адским пламенем, источающий тот самый жар, от которого земля горит, расходится ранами-трещинами, наполняется огненной лавой вместо воды.

Боль и ненависть вскипели в душе, обожгли, забурлили не хуже той лавы. Паола выругалась сквозь зубы, грязно, по-солдатски. Всхлипнула, прикусила губу и махнула на демонский жезл, всю себя вложив в одно желание — исчезни! Сгинь с лица моей земли.

Ее — их — не учили убирать чужие жезлы. Маги Гильдии едва коснулись этой возможности. Объяснили единственное: в столкновении с чужой магией победит лишь та, чья воля, силы и желание сойдутся в одну точку и ударят слитно и мощно, подобно бьющему в цель копью воина веры. Но сейчас Паола не вспомнила тот урок. А вспомнила бы — навряд ли бы у нее получилось. Всю себя не отдашь по приказу — только по велению души.

Слова Ольрика всплыли в памяти чуть позже. Когда демонский жезл оплыл, словно горящая свеча, и растекся лужей багровой лавы.

Руки тряслись, голова кружилась, и тонкий предобморочный звон заглушал клокотание лавы. Знала бы, что столько сил уйдет, испугалась бы, наверное.

Хорошо, что не знала.

«Подобно бьющему в цель воину веры», — прошептала Паола и хрипло, горько рассмеялась.

Воин веры не щадит себя в битве, не помышляет о спасении тела, но одной лишь души. Она, Паола, не думала о душе, уничтожая чужой жезл. Вообще ни о чем не думала. Иначе сообразила бы, что исчезновение жезла не останется незамеченным. Что врагу и искать ее не придется. Она сама сообщила Проклятым: «Я здесь». Можно сказать, во весь голос крикнула.