Бедный Павел. Часть 2 (СИ) - Голубев Владимир Евгеньевич

Теперь грабители увидели дым от выстрела и бросились к холму. Пётр спокойно собрал оружие и перешёл дальше в лес. Как только первые преследователи выскочили на вершину холма, где недавно лежал Иванишин, его штуцер снова выстрелил.

— Ещё одним меньше! — прошипел он сквозь зубы. Всего татей он насчитал тринадцать человек. Теперь их было уже десять. Он снова сменил позицию.

Через два часа преследователи закончились — десять человек остались лежать на земле, двое бежали в лес, а Кошелева среди них Пётр не разглядел, значит, тот остался в деревеньке. Преследовать убежавших он не хотел — устал от смертей, медленно побрёл к поселению.

В деревне женщины уже потушили основные пожары и причитали над трупами мужчин, среди которых был и старейшина — все охотники полегли под огнём нападавших, не ожидая такой подлости от русских. Кошелев так и курил на окраине, не глядя на дымящуюся деревню и приближавшего к нему мстителя.

— Как же ты так, Василий Илларионович? — тихо спросил Ивашин, глядя на человека, который совсем недавно называл его другом.

— Петюня, вот, почему-то именно тебя я и ожидал увидеть… Всё вспоминал, как ты людей не любил, и, значит, прав был…

— Так как же так, Василий? Ты хоть и из дворян, но так к людишкам добрым относиться — грех же!

— И нарушение приказа… — почти шёпотом продолжил его мысль Кошелев, — Как Сурмин — начальник отряда, бывший подпоручик из гренадер, начал воду мутить, а сержант Копин его поддержал, так я не смог их остановить! Виновен!

— Как же так-то…

— Вот прав ты был, Петя, человек — суть зверь рыкающий! Только и дай ему повод и власть, так всё позабудет! Как Сурмин с Копиным начали говорить, что айнов никто считать не будет, а поселения их вдали от моря ещё когда другие отряды посетят, так загорелись солдатики, всё позабыли… Как ты тогда… — Ивашин дёрнулся, как от выстрела. Кошелев наступил ему на больную мозоль, и бывший солдат отчётливо вспомнил, как грабил, насиловал и убивал в мятежном зимнем Петербурге. Всё это промелькнуло перед его глазами.

— Что же ты их не остановил-то Вася? — с тоской произнёс охотник.

— Не смог. Просто не смог. Насилие ведь это так просто! Сразу не понял, думал, что усовещу. Потом умереть хотел… Убили бы они меня всё одно, чтобы я никому не сказал! Уже смерился я со смертью. Но от твоих рук это будет лучше! Заканчивай Петя! — Кошелев докурил трубку, положил её рядом и посмотрел на небо.

— Нет, Василий Илларионович! — помолчав, ответил ему Ивашин, — Не стану я тебя убивать. Вернёшься ты к нашим да и расскажешь, что тут случилось. Пусть вон наместник решает, жить тебе или умереть. Я этого греха на себя не возьму — и так через край их!

— Как же, Петь? Все же узнают, что это ты их…

— И так узнают, среди айнов быстро слух пройдёт, да и зачем мне такое таить. Не тать я всё же, не тать… Провожу я тебя, Вася, чтобы дошёл ты.

Довёл он Кошелева до Верхних Лужков и ушёл в лес, думая, что навсегда.

Через месяц, к нему в селение пришёл пожилой айн-охотник с письмом от самого́ наместника, которым Панин давал Ивашину полное прощение за гибель преступников и приглашал его на встречу в Новой Вязьме, где Камчатский начальник и находился в настоящее время.

Ивашин пожал плечами и поехал. Что бы не попробовать поверить? Чай не каждый день целый наместник его приглашает на разговор, а коли убьют… Вон, Туна на сносях, а невенчаны они до сих пор! А когда дитя народится? Да и люди Кунасика и родственных семей к нему идут, спрашивают, что им делать, если вдруг ниходзины эти нападут. Что делать-то? Столько причин поехать, а не ехать только одна — смерть там можно свою найти. Но смерти после всего пережитого Пётр уже не боялся.

В Новой Вязьме его встретил Кошелев и провёл за стену острога через караулы.

— Что, Василий Илларионович, жив ты?

— Жив, Пётр! Жив! Твоими молитвами!

— Всё рассказал?

— Как на духу, Петь! Думал, казнят. Но нет, даже вот сам Панин приехал. В этом году хочет расчистить поля, чтобы озимые посадить. Говорят, здесь хорошие урожаи будут. Тут и меня простили, хоть теперь, думаю, в лес не отпустят. И ты вот пригодился. Никита Иванович очень хочет твоих айнов к делу приставить. — за беседой они подошли к дому главы поселения.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

На крыльце стоял сам наместник. Немолодой, крупный, но на удивление стройный. Ивашин, который видел бывшего графа не раз, был поражён переменами в его внешности. Очень упитанный и обрюзгший в прошлом, сейчас он словно помолодел и разом сбросил вместе с лишним весом как минимум десяток лет. Пётр, конечно, слышал, что Панин был счастлив в браке и ходит кочетом вокруг молодой жены, но чтобы так.

— Что, Кошелев, привёл своего знакомца?

— Так точно, Ваше…

— Молчи, грусть! Какое я тебе Ваше! Господин наместник, и то исправляющий обязанности. Не гневи Бога и Престол!

— Так, господин наместник, куда же дальше сошлют? На Луну, что ли?

— Смешно! Молодец! — захохотал Панин, похлопал по плечу Кошелева и пристально посмотрел на Ивашина.

— Значит, это ты, лесной стрелок, столько людей порешил?

— Я! — исподлобья взглянул на него Пётр.

— Что же сказать тебе — хорош! Коли они и здесь за ум не взялись, значит, ты всё правильно сделал! На этом это дело — всё, закончилось! У меня к тебе другой вопрос, стрелок. Ты же с айнами дружен?

Пётр был просто подавлен напором и энергией наместника. Тот столь могуче размахивал руками и громыхал низким голосом, что бывшему солдату хотелось забиться под крыльцо и переждать начинающуюся грозу. Однако он уже не служивый человек, а вольный охотник. Прибыл он сюда, понимая, что его могут просто убить, а здесь этим явно не и не пахнет. Так что Ивашин стоял спокойно, с каменным лицом, и ждал.

— Так вот, стрелок, скажи мне айны твои, они люди хорошие?

— Хорошие, господин наместник! Всяко лучше, чем многие…

— Ха! Тогда скажи мне, будут они хлебушек да картошку растить с нами вместе? Воевать вместе? Детей растить? В церкви молиться?

— Много и сразу хотите, господин наместник! Да, вон семья моя уже картошечку и хлебушек распробовала — корешками одними питаться не желает. Огородик потихоньку разводим, но дело хлеборобное им доселе было неведомо. Лесные они жители, али морские, к земле непривычные. Но научатся быстро — есть вкусно, из ружей стрелять, да одежды богатые носить все любят. А так, люди они тихие, вот этих ниходзинов боятся. Однако же русские у них в чести, коли защитить их сможем, и они это увидят — только с нами и пойдут.

— Значит, ты ещё с нами вместе, стрелок… Ты сказал: «Мы их защитим» — а не «Вы их защитите» — тихо проговорил Панин и более внимательно посмотрел на Ивашина.

— Наверное… Куда я из русских уйду? Из солдат-то уйти непросто, а уж от молока материнского и того сложнее.

Говорили они долго. Пётр своих Кунасика теперь бы в обиду не дал, но и против предлагаемого Паниным возражать смысла не было. Да, требовалось приучить айнов к земледелию, к огнестрельному оружию и дружбе с русскими — иначе не выжить и тем и другим.

Всех лесных жителей ниходзины уничтожат, без сомнения. Сколько бывший солдат слышал легенд о старых временах, когда все земли вокруг были заселены айнами, а захватчиков было мало, и как те вырезали аборигенов, вытеснили их в леса и на мелкие острова, как страшны ниходзины, и что единственный способ выжить для местных — бежать дальше. А русские — без знания местности, малочисленные, разбросанные по островам… Без айнов им тоже будет очень тяжело против сильного соседа.

⁂ ⁂ ⁂

Наконец-то вернулись с Урала Соймонов и Теплов. Вернулись, конечно, очень уставшими, но довольными. Свою задачу они выполнили. Порядок был наведён. До бывших приписных крестьян были доведены новые законы империи, безобразия заводчиков остановлены, при этом сами заводы сохранены.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Умений моих посланников хватило на то, чтобы больших эксцессов не было — так пришлось наказать нескольких промышленников, да испугать излишне активных работных. Однако же было очевидно, что уже через несколько лет разорится до четверти уральских заводов — там, где лес рядом был сведён, или же приписных будет мало для нормальной работы, производство становилось невыгодным.