Дрожь в основании ада - Дэвид Вебер

обмотанные тряпками ноги хрустели по покрытому коркой снегу, окаймлявшему тропинку между зданиями лагеря. Она остановилась в нескольких футах от них и сняла с лица застывшую на морозе ткань, и ее серые глаза казались огромными на изможденном, худом лице. Ее нос был деформирован, бескровные губы потрескались, обветрели и покрылись коркой струпьев, и в этих десятилетних глазах был век горького опыта, когда она молча смотрела на них.

— Ну что, дитя? — огрызнулся он.

Отец Кунимичу не собирался говорить, но эти безмолвные глаза вытягивали из него слова, как клещи. Он содрогнулся глубоко внутри, когда эта мысль пронеслась в глубине его мозга, потому что за прошедший год он слишком часто видел, как со смертельной серьезностью применялись настоящие клещи.

— Мой отец болен.

Сопрано было таким же тонким, как и его обладательница, но в его сердце была сталь. Был страх — отец Кунимичу мог это слышать, — но не было никаких колебаний. Этот ребенок точно знал, что она делает, чем рискует, и она все равно решила это сделать. Не имело значения, было ли это мужеством, отчаянием или любовью, и была ли какая-то разница между этими качествами. Она знала, и стальная решимость в этом худом, дрожащем теле тронула Кунимичу Рустада стыдом… и чем-то очень похожим на зависть.

— И почему ты мне это говоришь? — услышал он свой собственный голос.

— Потому что ему нужна еда, — решительно сказала она. — Горячая еда. Хорошая еда.

* * *

Стифини уставилась на высокого темноглазого младшего священника. Она могла сказать, что он был священником или младшим священником, потому что на его шапке священника была коричневая кокарда его ранга, и старалась не показывать своего ужаса, потому что эта кокарда была окантована пурпуром ордена Шулера. Его лицо было таким же непреклонным, как зимний холод, когда он посмотрел на нее сверху вниз, и что-то еще более холодное пробежало по ее спине. Она не знала, почему ее не застрелили, когда она пересекала линию смерти, но ее сморщенный желудок сжался внутри нее, когда она почувствовала полузабытый запах горячей еды, доносящийся из столовой позади двух тепло одетых, сытых мужчин.

Они собираются убить меня. — Эта мысль пронзила ее, но она так и не отвела взгляда. — Они собираются убить меня за то, что я пыталась спасти папину жизнь. Но мне все равно. Не больше.

* * *

Гнев всколыхнулся под стыдом отца Кунимичу. Он был Божьим священником, посвященным в инквизиторы, поклявшимся искоренить ересь и поразить еретиков всей мощью «Меча Шулера». Его вера и решимость, его мужество, его преданность Божьей воле наполнили его священным огнем, способным встретить любой вызов, который могли послать ему архангелы! Как посмел этот оборванный ребенок — само порождение ереси, иначе ее бы здесь вообще не было — бросить ему такой вызов? Потому что это было то, что она сделала. Всего в нескольких словах она бросила вызов всем действиям инквизиции — и ему — и он почувствовал, как его правая рука сжалась в кулак и начала подниматься.

«Не пренебрегайте мудростью детства». — Слова из Книги Бедар непрошено промелькнули у него в голове. «Детство — это холст, чистый в своей невинности, ожидающий прикосновения кисти опыта. Со временем это полотно станет портретом жизни и роста живой души. Но этот портрет может быть насыщенным цветом, наполненным текстурой радости, или серым и уродливым, окутанным мрачностью отчаяния. Вы несете ответственность за то, чтобы направлять эту кисть так, как этого хотел бы Бог. И руководство не оставит вашу жизнь, вашу веру неизменными, потому что глаза ребенка видят то, чего не видят взрослые. Взгляд ребенка не затуманен предвзятыми представлениями, и дети не научились умышленно отводить взгляд от истины. Не обманывайтесь! Этот испытующий взгляд, эти бесстрашные вопросы — Божий дар вам. Вопросы ребенка требуют ответа; ответ требует объяснения; объяснение требует размышления; а размышление требует понимания, и поэтому, даже задавая вопросы, они учат. Учитесь у них, цените возможность, данную вам Богом, и всегда помните, что всякий раз, когда один учит, двое учатся, и нет большей радости, чем учиться вместе».

Его рука упала обратно на бок, и холодный воздух был ножом в его легких, когда он глубоко вдохнул. Он чувствовал, что брат Лазрис стоит позади него, чувствовал взгляд брата-мирянина на своей спине.

Это было странно. Он был священником. Это было все, чем он когда-либо хотел быть, и в этот момент он вспомнил яркий, жгучий день, когда впервые обнаружил, что у него есть настоящее призвание. Это казалось гораздо более далеким и давним, чем было на самом деле, и он задавался вопросом, что случилось с этим молодым человеком, таким наполненным радостью и рвением. Ересь должна быть искоренена среди детей Божьих со всей строгостью, предписанной Книгой Шулера, точно так же, как рак должен быть вырезан из живого тела, чтобы спасти жизнь пациента. Епископ Уилбир был прав в этом, и отец Кунимичу не мог спорить с логикой убеждения генерал-инквизитора в том, что все, что происходит с еретиком в этой жизни, является лишь предвкушением того, что ожидает его в вечности.

Он никогда не сомневался, что в лагере Чихиро были заключены невинные люди. Он сожалел об этом, но это была вина Шан-вей и еретиков, таких как Мейкел Стейнейр и Кэйлеб Армак, таких как Грейгэр Стонар и Жэйсин Канир, которые привели так много других к развращению. Грех и отступничество могут прятаться в самом крошечном уголке, и они будут гноиться там, как язвы, распространяя свой яд даже на самых стойких и верных, если их оставить нечистыми. У Матери-Церкви не было другого выбора, кроме как прочесать каждый уголок, отсеять каждый намек на ересь, если она хотела снова очистить республику Сиддармарк. Ее слуги должны были прорубаться сквозь душащие деревья и вырывать проволочную лозу, удушающую вверенный их заботе сад,