Дрожь в основании ада - Дэвид Вебер

Ей было холодно.

Ей всегда было холодно. На самом деле, она пришла к убеждению, что ее воспоминания о чем угодно, кроме холода, были всего лишь снами. С другой стороны, мечты — это все, что у нее было на самом деле.

Ее звали Стифини Малард, и ей было десять лет. На планете, которая когда-то была известна как Земля, ей было бы всего девять, и в глубине души она знала, что никогда не увидит другого дня рождения. Ее старший брат Регнилд и ее мать Роуз уже умерли; Роуз в кошмарном походе из Сэркина, а Регнилд погиб, когда был достаточно глуп, чтобы напасть на лагерного охранника, который отправил Стифини на землю жестоким ударом наотмашь, стоившим ей трех зубов и сломавшим нос.

Она помнила тот день. Вспомнила тот день, когда ее отец Грейгэр сделал самую трудную вещь, которую только мог сделать отец, и наблюдал, как его руки обнимали рыдающую дочь и младшего сына, когда его старший ребенок был убит на его глазах. Он повернул окровавленное, разбитое лицо Стифини к своему грязному пальто, удерживая ее с неумолимой силой, чтобы она не смотрела, и его лицо было высечено из тейронского гранита.

Стифини ничего не понимала ни в ересях, ни в богохульстве, ни в джихадах. Она только знала, что ее мир был разрушен, что ей всегда было холодно, что она всегда была голодна, и что ее отец худел с каждым днем, передавая половину своей недостаточной еды двум своим оставшимся в живых детям. Нет, она знала еще одну вещь: Церковь, в которой она выросла, которая научила ее любить Бога и архангелов, любить свою семью, решила, что она и все, кого она когда-либо знала, были нечистыми и злыми.

И что она умрет.

Это было не то, что десятилетний ребенок должен был знать, но последние несколько месяцев научили ее многим вещам, которые десятилетний ребенок не должен был знать. Они научили ее бояться любого в пурпурной сутане, любого в пурпурных туниках и красных штанах армии Божьей. Они научили ее прятаться за большими телами взрослых, зажимая рот руками, с огромными глазами, когда лагерная охрана выгоняла заключенных из их жалких бараков дубинками, кулаками и кнутами и выбирала кого-то, кого больше никогда не видели.

Теперь она тащилась по снегу, дрожа под множеством слоев слишком тонкой одежды, обернутой вокруг ее маленького, истощенного тела, волоча ведро обеими руками, и пыталась игнорировать свой пустой, ноющий голод. Никто никогда не объяснял ей, что дети более уязвимы к переохлаждению, чем взрослые, но взрослые, дрожащие вокруг нее, знали это. И поэтому всякий раз, когда кто-то умирал в одном из бараков — а Бог свидетель, это случалось слишком часто, — и тела раздевали до того, как уведомляли охрану, их одежда сначала раздавалась детям. Этого было достаточно мало, но среди ужаса, в который превратилась их жизнь, заключенные лагеря Чихиро цеплялись за свою человечность. Они будут дрожать, они замерзнут, они потеряют пальцы рук и ног из-за обморожения, но любая дополнительная одежда, любые остатки пищи, которые они смогут найти, пойдут сначала детям, затем слабым и только в последнюю очередь сильным.

Грейгэра Маларда больше не было среди сильных, и поэтому он лежал на своем тюфяке в казарме под присмотром восьмилетнего Сибастиэна с его измученным, испуганным лицом и ввалившимися глазами, в то время как Стифини собрала все свое мужество и пошла прямо к линии поражения.

Она знала, что это было такое. Им всем сказали, когда они впервые прибыли, и любой, кто, возможно, не обратил внимания, видел, как это демонстрировалось с тех пор. Он был обозначен побеленными деревянными столбами, хотя там не было ни перил, ни забора. Заборы были не нужны, когда вооруженные винтовками солдаты на сторожевых вышках получили приказ стрелять в любого, кто переступит через линии. Они сделали это только позавчера. Стифини понятия не имела, что думал человек, который пытался пересечь линию смерти, о том, что он делает, и никто не спрашивал. После этого они просто оттащили его тело и бросили в одну из длинных траншей, ожидающих среди других безымянных могил за пределами периметра лагеря.

Стифини знала, что те же самые стрелки наблюдают за ней сейчас, но это не имело значения. Что имело значение, так это то, что ее отец был болен, возможно, умирал, и что десятилетняя девочка слишком много узнала о том, что плохое питание делает с больным человеком.

— Дерьмо. Она не остановится.

Голос рядового Антана Русейла был таким же горьким, как ледяной ветер, когда он увидел темноволосую девочку, уверенно бредущую к аккуратной линии столбов. Внешние слои тряпок, обернутых вокруг нее, развевались на том же ветру, и хотя он не мог видеть этого со своего места на дорожке для охраны, которая окружала закрытую вершину башни, он знал, что ткань, обернутая вокруг ее лица, была покрыта льдом там, где замерзло ее дыхание. Это было совсем не похоже на его собственную теплую шинель, перчатки на подкладке с начесом и толстый вязаный шарф, который прислала ему мать. Она была маленьким, худым ребенком, как и все остальные в лагере Чихиро — она не могла весить намного больше сорока фунтов, максимум пятидесяти, — и ведро, которое она тащила с собой, было всего вдвое меньше ее собственного роста. Одному богу известно, где она его раздобыла. Оно было похоже на одно из помойных ведер, используемых заключенными, назначенными для уборки и обслуживания казарм охранников.

— Что, во имя Лэнгхорна, она думает, что делает? — зарычал рядом с ним рядовой Стадмейр.

— Откуда, во имя Бедар, я должен знать? — выпалил в ответ Русейл. Его глаза были мрачными, когда он смотрел на девочку сверху вниз, видя решимость в этих тонких плечах. — Что бы она