Королевские камни - Карина Демина

Откровенен.

И за это, пожалуй, следует быть благодарной.

Ийлэ кивнула, пусть он и не увидел кивка, но кажется, все понял верно.

— Ты тоже была бы рада, если бы я не появлялся. Однако ты существуешь. И я существую. И у нас есть общий интерес…

— Интерес? — шепот и слово царапает горло.

Нани — не интерес. Она живая.

И учится сидеть. У нее не получается долго, заваливается то на один бок, то на другой, но не расстраивается, она вовсе расстраивается редко, а улыбается часто. И от этой улыбки сердце замирает.

Еще от ужаса при мысли, что ее могло бы не быть.

Если бы Ийлэ…

Если бы…

— Да, пожалуй, я неверно выразился… ты познакомишь меня с ребенком? — он развернулся и поднялся. Медленно… и в плавных его движениях не было угрозы.

Пожалуй, что не было.

— Я понимаю, что ты не слишком рада меня видеть… и быть может, ненавидишь…

Замолчал.

Уставился. Смотрит исподлобья, ожидая.

— Нет, — сказала Ийлэ.

Его ей ненавидеть не за что. Райдо прав в том, что этот мужчина — не Бран… отец Брана, но не он сам… и он, наверное, виноват в том, что Бран стал чудовищем.

Или нет?

И как знать, кем станет Нани, ее Нани, которая сейчас лежит на медвежьей шкуре, наверняка, перевернулась на живот и теперь ерзает, пытается ползти. Она ловит длинный мех, и дергает, и тянет в рот.

В последнее время она абсолютно все тянет в рот.

И еще пузыри пускает, а слюню текут по щекам, и Райдо уверен, что дело в зубах и дальше будет хуже, но опиума давать нельзя. Ийлэ с ним согласна: опиум не для детей.

— Нет, — жестче повторила она. — Я… понимаю, что ты другой. Возможно.

— Хорошо.

Ийлэ не знала, что в этом хорошего. А Видгар пояснил:

— То, что ты понимаешь или хотя бы пытаешься понять… так познакомишь?

Ийлэ, подумав, кивнула, но сочла нужным уточнить:

— Не сегодня.

Сегодня она вернулась в комнату Райдо и аккуратно притворила за собой дверь. На цыпочках подошла к шкуре, легла рядом с Нани, которая устала ползать и уснула, а во сне выглядела такой трогательно — беззащитной, что Ийлэ стало совестно — нельзя оставлять детей одних.

Особенно теперь.

Особенно, когда в доме столько чужаков.

— Мне он не нравится, — сказала она шепотом, уверенная, что даже во сне Нани ее слышит. — Но я верю Райдо. Пытаюсь верить.

Ийлэ коснулась посветлевших волос, которые отрасли и теперь завивались, хотя и у нее, и у Брана волосы были прямыми.

— Если бы ты знала, до чего это сложно — верить кому‑то…

Представление.

Весь дом — театр, и Ийлэ в нем играет, у нее множество ролей, и не все даются легко.

Зрители привередливые.

Следят за каждым шагом, за каждым словом… Ийлэ боится сказать неверные слова. Или оступиться. Или просто сделать что‑то, что нарушит весь план.

Он ведь есть?

Райдо говорит, что есть, но вот подробностей не рассказывает.

— Я могу и ошибиться, — он почти не выходит из комнаты, и в ней вновь пахнет кровью и еще опиумом, который Ийлэ неловко прячет под старой шалью. Шаль бросается в глаза своей неуместностью, а запах опиума, кажется, и люди способны учуять.

Ходят на цыпочках.

Шепотом разговаривают.

Переглядываются со значением и наверняка готовы сбежать. Только не бегут, а ждут.

Чего?

Райдо не нравится болеть, и прежде‑то не в восторге был, а теперь, когда он здоров и полон сил, и подавно. Он злится. Ворчит. И раскаивается.

Капризничает.

Просит читать ему, Ийлэ читает, долго, до хрипоты и сорванного голоса, который идет лечить на кухню теплым молоком. Кухарка наливает его в глиняную кружку и щедро добавляет меда, а еще каких‑то трав, которые придают молоку пряный привкус.

— Бедный, — сказала она как‑то Ийлэ. — Так мучается.

Ийлэ кивнула.

Мучается.

Ему приходится лежать. И отказываться от еды, которую Ийлэ приносит позже, ночью… или не она, а Нат.

Изредка — Гарм, в карманах которого, кажется, способно уместиться половина кладовки. Гарм появляется заполночь, входит без стука и молча выкладывает на стол куски колбасы, хлеб, сыр. Потом садится на пол, у колыбели, и смотрит на Броннуин.

— А я сына хочу, — сказал он однажды и люльку качнул. — Всегда хотел… только дома не было. А без дома — какая семья?

Ийлэ не знала.

Она вообще потерялась в этой странной постановке, от которой удовольствие получал лишь Видгар из рода Высокой меди. Он обжился в доме и заглядывал каждый день.

Спрашивал разрешения Ийлэ.

Она разрешала, отступала к Райдо, садилась на его кровать и брала за руку. Ей так было спокойней. А Видгар делал вид, что ничего не видит.

Не понимает.

Он брал Броннуин на руки и разглядывал. А она смотрела на него.

Улыбалась.

И однажды огрела погремушкой. Ненарочно, нет, но Ийлэ испугалась, что пес разозлится. Он же вдруг улыбнулся, и в этой улыбке сделался до отвращения похож на того, другого…

— Если тебе плохо, я скажу, чтобы он больше не приходил, — Райдо гладил ладонь.

— Нет.

— Почему?

Он все‑таки сел, пользуясь тем, что время позднее и от души ненавидимую им кашу уже подавали. А значит, вряд ли кто решится побеспокоить больного хозяина.

— Я устала бояться, — ему можно рассказать. — Это… это еще хуже, чем ненавидеть.

Райдо обнял.

— Я хотела бы забыть… знаешь, чтобы просто вдруг очнуться в доме и с ребенком, и не помнить ничего… но тогда бы я, наверное, искала бы эту утраченную память, думала бы, что там что‑то важное… не плохое, нет… разве со мной могло бы случиться что‑то плохое?

— Конечно, нет…

— Но случилось.

— Да, — Райдо коснулся губами волос. — Плохое иногда случается со всеми нами. И никогда нельзя сказать, заслуженно или нет…

Он замолчал.

Сидел, обнимал и мягко покачивался, а Ийлэ покачивалась с ним, пытаясь угадать, о чем же он думает. И беспокойство ее утихало, а страхи вновь отпускали.

Ненадолго.

— Я не хочу больше бояться, — она сказала это на десятый день представления.

Или на одиннадцатый?

Она сбивалась, хотя и, продолжая старую традицию, отмечала дни черточками на обоях, но черточек было много, и Ийлэ запуталась, не зная, какие из них принадлежат ей.

Среди дней, похожих друг на друга, немудрено было потеряться.

— Скажи, что мне сделать? — Райдо спустился на пол и лег, и подставил спину, ему нравилось, когда Ийлэ спину гладила.

А ей нравилось гладить.

В этом было какое‑то равновесие… гармония.

— Поцелуй меня снова.

Райдо повернулся на бок.

— Это я с огромным удовольствием, но, может, объяснишь?