Ульмигания - Вадим Храппа

В очередной раз, когда Марта направила свою палку поперек живота Васильке, он отступил, одновременно помогая дубиной пройти «мечу» Марты мимо него, и, когда она провалилась вправо и одна ее нога оторвалась от земли, Василько подсек другую, и Марта неуклюже, грузно шлепнулась в пыль. Петер решил, что она сильно ударилась грудиной, потому что видел, как зашлось ее дыхание и скривилось лицо от боли. Вдобавок к этому Василько ткнул ее палкой в живот.

— Я повторяю в последний раз, — сказал он. — Ноги не должны отрываться от земли. Они должны цепляться за нее. Ты можешь вертеть чем угодно, только не задницей!

— Я сейчас еду в Хайлиген Кройц,[116] — напомнил о себе Петер.

— Я знаю. Я ждал тебя. Спроси у князя, помнит ли он, что кончается вторая неделя?

— Хорошо.

Петер посмотрел на Марту. Та, тихо постанывая, поднималась из пыли. Вообще-то Петер пришел ради нее. Он думал, что ей захочется передать что-нибудь отцу. Но Марта молчала. Она встала и, крепко упершись расставленными ногами в землю, изготовила свою палку к бою. Она была в грубых прусских мужских шароварах. Длинные волосы убраны в косу, скрытую воротом кольчуги.

Петер пошел запрягать лошадь.

— Ладно, — сказал Василько. — Давай отдохнем. Потом попробуем с мечами.

Марта помогла ему сесть и удобнее прислониться к стене. Под рубахой у Васильки, от поясницы и вокруг груди, были плотно примотаны к телу тонкие липовые плашки, не позволявшие делать лишние движения корпусом и дергать понапрасну рану. Это ему мешало двигаться, но сдерживало боль.

Марта присела рядом на корточки. Ей хотелось прислониться к нему, но она никогда бы этого не сделала. Вот если б он привлек ее… Но он сидел, прикрыв глаза, будто задумавшись. Она знала, что так он старается унять боль. Странно, но когда Василько лежал без сознания, беспомощный, как младенец, то был ей гораздо ближе, чем теперь.

— А твоя земля похожа на нашу? — спросила Марта.

Василько задумался, а потом сказал:

— А где она, моя земля? Отец мой где-то здесь лежит, в Пруссии, а я вспоминаю Псков — храмы белые, златоглавые, как одуванчики на поляне… Все пожгли татары… Все! Будет воспоминаний, — оборвал он. — Давай работать.

Марте показалось настолько странным то, что сказал Василько о своем отце. Она подумала, будто ослышалась, а спросить не решалась. Спросила почему-то о татарах:

— Как же они тебе служат, если твой дом сожгли?

— Да это не те татары. Эти — свои, кыпчаки. Они не меньше нашего от Батыя натерпелись. А ты выбрось все это из головы. Лучше за своими ногами присматривай как следует.

В этот день брат Петер не вернулся. Но это никого не встревожило. Мало ли какие дела у духовника в деревне — крестины, венчание, работы по часовне. Он мог задержаться на день.

Поутру Василько с Мартой, как обычно, приступили к занятиям во дворе форбурга. Но не успели даже разогреться, как загремели цепи подъемного моста, заскрипели петли ворот, гулко топая, по оборонительной галерее пробежал дозорный.

— Что-то случилось, — сказал Василько. — Пошли, посмотрим.

У Марты отчего-то защемило сердце. Колючая рука схватила его изнутри и сжала. Она хватанула ртом воздух, и рука разжалась, но колючки застряли в груди и жгли углями. Она выпустила воздух, опять вздохнула и пошла за Василькой к лестнице на галерею.

— Дьявол! — вырвалось у Васильки, когда он выглянул в бойницу. Между деревьями леса, на дюнах, в низине у болота — везде были самбы. Их было три или четыре сотни.

Раз в десять больше, чем людей в замке. К мосту через ров скакал всадник, волоча по земле на веревке что-то большое и черное. Не останавливаясь, у моста он развернулся и, на ходу обрубив мечом веревку, умчался, оставив лежать то, что притащил. Василько уже понял, чем был этот предмет, но вслух ничего не сказал. Мост опустился, и по нему выбежали несколько кнехтов. Трое припали на колено, вскинув арбалеты, а остальные положили на носилки того, кто лежал у рва, и все тут же скрылись в воротах. Тяжело хлопнули створки, мост начал подниматься. Марта перебежала на внутреннюю сторону стены и перегнулась через перила ограждения. Василько вглядывался в самбов. Там, среди небольших родовых флагов мелькал широкий кожаный княжеский треугольник, поблескивающий металлом чеканки, но что она изображала, было неясно.

— Это Петер! — крикнула Марта.

— Спускаемся, — сказал Василько. — Помоги мне.

Едва они вышли из-под арки, к ним подбежал кнехт в длинной, до колен, кольчуге и низко надвинутом шлеме с полями.

— Тебя — к фогту, — сказал он Васильке и покосился на Марту.

«Неспроста он так глянул», — подумал Василько, направляясь к воротам хохбурга.

Он прошел мост, пархам[117] и встал, упершись взглядом в один из камней, составляющих цоколь флигеля. Валун походил на морду тура. Василько вспомнил, где видел тот флаг. Лет семь или восемь назад пруссы осадили Кёнигсберг, и один из тех, кто заправлял разбоем, был князь натангов Генрих Монтемин. Замок им взять не удалось, но от городка Штайндамм, притулившегося к крепости, остались одни головешки. Многие из тех, с кем пришел Василько в эту страну, остались лежать там, над Преголлой. Монте был из молодых, жадных до власти вождей-предателей. Крестясь в юности и пройдя обучение грамоте и военному искусству у Ордена, они потом оставляли его, переметнувшись к язычникам. Воевать с ними, знавшими все приемы боя, какими владели рыцари, было очень трудно. Кроме того, эти вчерашние христиане были необычайно жестоки и кровожадны. Любимым их занятием в свободное от грабежей время было принесение своим, вновь обретенным богам человеческих жертвоприношений. Людей они разделывали, как кроликов, жгли живьем и еще черт знает что с ними вытворяли. Монте перещеголял всех, спалив свою жену, христианку. Пруссы называли таких вождей «щенками Кривы».

Фогт, уже облаченный в боевые доспехи, встретил Васильку в трапезной. Молча протянул ему кусок кожи, продырявленный посредине. Буквы, написанные чернилами из бузины, кое-где расплылись и были запятнаны кровью, но надпись читалась.

«Выдайте рутена и Марту Кантегерд, и мы уйдем».

С обратной стороны кожа была покрыта бурым слоем запекшейся крови.

— Это они прикололи ножом на спину брату Петеру, — сказал фогт. — Кто-то из них знаком с латынью.

— Там Монте, — сказал Василько. — Я видел его флаг — голову тура.

Фогт выругался.

— Дела хуже, чем я думал. Я послал человека в Лохштедт, но… — фогт развел руками.

Василько знал, что послать человека — только четверть дела. Надо еще, чтобы человек добрался, да чтобы Лохштедт сам не оказался в осаде, да чтобы помощь поспела вовремя.