Осень Атлантиды - Маргарита Разенкова

И третье:

«Вы возьметесь за руки при приближении тварей».

Это я лишь запомнил. Но «расшифровал» после нашей семейной катастрофы.

Пифия умолкла, и я, поблагодарив положенным обра— зом, хотел уйти, но она, оказывается, не закончила. То, что она произнесла вслед за тем, совершенно не могло касаться Вианы. Я не знал, что и думать, но запомнил и долго хранил в памяти, чтобы полностью разгадать только в этом году.

Итак, пифия продолжила о моей женщине: какова ее энергия, ее характер, ее душа. О том, что мы можем и должны дать друг другу. О том, что или я потеряю ее в этой жизни, или — она меня, но это не беда, а всего лишь испытание — кармически мы навсегда принадлежим друг другу. А закончила парадоксом:

«Вы оба не пытайтесь обмануть Случай! Вы принадлежите друг другу, ибо она для тебя, Дит-Орис, невозможна!»

«Невозможна» — вот то последнее, что окончательно убедило меня в том, что пифия на самом деле говорит о моей женщине. Ни о какой другой! Невозможно я всегда расцениваю всего лишь как личный вызов. И первое, что должна была сделать моя женщина, — это бросить вызов мне! «Я невозможна для тебя», — это могла быть только Она. Понимаешь ли ты меня, маленький зверек?

Таллури не могла понять его до конца, поэтому покачала головой отрицательно. Он улыбнулся и посмотрел на нее так нежно, что у нее зашлось сердце.

— Слушай же, детка. Ты упала мне в руки с трапа, как с неба. Из далекой Гипербореи, после перелета, и этот полет закончился на моих руках. Ты была совсем еще юной девчушкой, но моя душа запела, едва я коснулся тебя. А твои глаза вдруг распахнулись и заглянули мне прямо в душу. В твоем еще детском и хрупком теле, как цветок в зернышке, таилась моя женщина. А я уже был, по уговору рода, женат, и уже родилась моя дочь, когда мистика нашей с тобой кармы неотвратимо начала свое действо. Нет, ты ошибаешься, я не «открывал» свое сознание специально для тебя — мы «открыты» друг для друга изначально. Ты не знала, что так бывает? Это редкостное совпадение — звездное, кармическое. Этому нельзя научить. Я «слышал» тебя постоянно, и ты «слышала» бы меня, если бы не запрещала себе. Еще я запомнил, что от тебя невозможно хорошо пахло — чем-то диким и сладким. Может быть, ягодами? Что это было?

— …шефи… — ее голос смешно сорвался, она закашлялась от смущения и повторила четче: — Ежевика.

— Ежевика, — с удовольствием повторил он. — Всё, что я тогда мог, — это лично отнести тебя в валликсу жрецов и узнать, куда вас отправляют. И еще мог запретить себе думать об этой встрече. Что и сделал. Правда, однажды, много позже, в каком-то лесу я набрел на колючий кустарник. И там были эти сизые ягоды, которые пахли тобой. Я вдохнул их щемяще нежный запах и — вспомнил тебя. Я стоял и боялся выдохнуть, чтобы вместе с запахом не исчезла и ты… Вторую нашу встречу ты должна помнить.

— Я помню, господин Нэчи, — прошептала Таллури. — Я осматривала вашу виману. Без разрешения.

— Именно, без разрешения! Ты поднялась на подиум без разрешения, — его глаза смеялись. — Детка, как же ты меня этим порадовала! Ни страха, ни нахальства — лишь безмятежная уверенность в своих действиях. Ты превратилась в цветущую девушку, и мое сердце дрогнуло: ведь я, овдовев, уже принес обеты жреца войны. Ты была для меня почти запретна! А третья наша встреча… Расскажи-ка мне о ней ты сама, детка.

— Там, в болотах. Мы с вами «сканировали» лес. И, когда приблизились твари, держались за руки, как сказала вам пифия.

— Верно. К тому моменту я уже знал, кто ты и сколько тебе лет, — из-за разницы в возрасте ты была для меня окончательно невозможна. Но парадокс: чем более ты была невозможна для меня, тем убедительнее сбывались слова пифии. И тем глубже ты входила в мое сердце. Вернее — я все тверже осознавал этот давно свершившийся факт: я люблю тебя.

Он взял ее за руку, сжал пальцы и поднес их к губам. И слова его, и касание губ были так горячи, что Таллури едва не потеряла сознание. Он продолжил:

— Во мне жила боль утраты семьи, но новое чувство, живое, обжигающее, сметающее все на своем пути, предъявляло свои права моему сердцу. Что мне было делать? Некоторое время я, глупец, боролся с собственным сердцем, запрещая себе даже думать о тебе. Зная, что ты окончила третью ступень, а мне как раз выпал черед служения общественным покровителем, я пытался обмануть Случай, поменявшись с кем-то местами. Но насмешник-Случай велел то же сделать и тебе, и твое чуткое сердечко услышало это повеление. Мы опять стояли лицом к лицу. И тогда я сдался. Остался лишь один вопрос — твои чувства ко мне.

— Я люблю вас! И тогда уже любила, — заторопилась она сказать.

— Ангел мой, — нежно отозвался он и опять прижал к своим губам ее пальцы. — Я видел это. Но я старше и опытнее, поэтому мог предположить и то, что твое чувство — лишь быстропроходящее увлечение юности.

— И вы забыли предречение пифии? — упрекнула Таллури ласково.

— Не забыл. Мне сложно объяснить. Может быть, боялся поверить? Да нет, не боялся. Требовалось сказать тебе главное: что наши законы, здешние земные законы, не позволяют нам быть вместе.

— Я знала об этом.

— Знала? Знала и… целовала меня?! Это чудо. Впрочем, все верно. Ты, детка, и не могла быть другой. Зов Судьбы превыше земных законов.

«Но что же нам делать?»

— Слушай меня. За те несколько часов, что ты провела у жрецов-медиков, я успел слетать в Город. Я побывал в приемной императора и в военной коллегии Сената. Я оставил особый рапорт — о сложении с себя обетов жреца войны и дополнительно о том, что останусь командующим Особым корпусом только при условии выхода из военной касты. Война больше не для меня.

«Так можно?!» — Так нельзя. Прецедентов не было. Или они мне неизвестны. И я не знаю, когда и как они отреагируют. Но я не имел права делать тебе предложение соединить твою судьбу с моей, прежде чем решу вопрос закона моей касты.

«А если они запретят?»

— Обет — дело судьбы человека. Это главное. Поэтому, независимо от реакции императора и Сената, я объявил себя свободным от военных обетов. А посему я волен предложить тебе все, что у меня осталось, — мою жизнь отныне и навсегда, до последнего вдоха. Должен предупредить, детка, что не знаю, что ждет меня.

— Я намерена принять ваше предложение, — Таллури потянулась к нему со всей нежностью, бесконечной нежностью, что скопилась в ее душе, и, положив ладонь на его затылок, притянула его голову к себе. Заглянула глубоко в его глаза — бездонное море покоя, надежности и мира. — Да, я согласна, конечно, согласна, господин Джатанга-Нэчи.

— Меня зовут Дит-Орис, — почти беззвучно произнес он.