Бремя одежд. Болотный тигр - Кэтрин Куксон

Грейс приложила руки к голове, и как раз в этот момент у входной двери раздался звонок. Она, как ребенок, подбежала к двери и открыла ее. На пороге стоял Эндрю. Грейс с плачем упала ему на грудь.

– О, Эндрю! Эндрю!

– Ну, ну, успокойся.

– Я подавала тебе сигнал, но ты не ответил… я испугалась.

– Я стоял возле дома. Уже не мог больше выдержать. Подождал, пока уйдет кухарка.

– О, мой дорогой, давай я повешу твое пальто.

– Нет, Грейс, я здесь не останусь.

– Что? – она в изумлении раскрыла рот.

– И ты тоже не останешься. Мы не можем начать новую жизнь здесь, в этом доме. Иди бери пальто, да одевайся потеплее. Я пока выключу везде свет.

– Да, да, Эндрю, – она быстро повернулась и взбежала по лестнице.

Буквально через несколько минут Грейс снова присоединилась к Эндрю. Некоторое время он смотрел на нее, потом, подняв воротник ее пальто и плотнее прикрыв ей шею, он повел Грейс к двери. Здесь он выключил последнюю лампочку…

Им потребовалось около получаса, чтобы добраться до дома Эндрю. Когда Грейс начала снимать пальто, Эндрю зажег лампу, и в трепетном свете пламени она увидела, что он приготовился к ее визиту: возле камина, между двумя потертыми креслами, красовался чайный стол, сервированный закусками.

– О, Эндрю!

– Садись и предоставь все остальное мне… это мой вечер, – он улыбался. – Ничего не надо больше говорить, садись.

Он силой усадил Грейс в кресло и коснулся ее щеки, потом отвернулся, чтобы приготовить чай. Затем он сел напротив и начал подавать ей блюда, заставляя есть, и все это время не отрывал от нее глаз.

Под его любящим взглядом настроение Грейс стало улучшаться. В свете лампы лицо Эндрю казалось почти мальчишеским. Через какое-то время, когда он так и не отвел от нее своего странно мягкого взгляда, Грейс спросила:

– В чем дело, Эндрю?

Он отвел на миг глаза и, наклонившись к ней, взял Грейс за руки. Потом снова посмотрел на нее и тихо сказал:

– Я столько лет мечтал об этом моменте – с тех самых пор, когда впервые увидел тебя на кухне и мне показалось, что те розы предназначались мне. Много вечеров я представлял, что ты сидишь здесь, а я разливаю чай – это правда… и еще я мечтал о многом другом…

– Да?

– Да.

– Расскажи.

– Потом, когда уберу со стола.

Когда Эндрю убрал посуду, он вернулся к Грейс, нежно привлек ее к себе и усадил на колено.

Они начали разговор, но не о том, что случилось за день, а о маленьком домике возле Бакфастлея, о том, как Эндрю найдет себе там работу на одной из близлежащих ферм.

Грейс знала, что это тоже было его мечтой.

Некоторое время спустя огонь в камине угас.

Эндрю погасил лампу и, взяв Грейс на руки, стал боком подниматься по узкой лестнице. Грейс смеялась, прижимаясь лицом к его шее. На маленьком квадрате лестничной площадки он остановился и поставил ее на ноги.

– А в мечтах нести тебя было намного легче, – засмеялся он.

Грейс почувствовала, что ее охватывает буквально приступ смеха. Ее начало трясти, как в лихорадке, и трясло до тех пор, пока это безудержное веселье не взорвалось потоком слез, которые, казалось, текли не только из глаз – отовсюду.

– О, Эндрю! Эндрю!

– Ну, ну, успокойся, любовь моя.

– Ничего больше не имеет значения, Эндрю…

Ничего.

Ничего, ничего…

Вот только потеря Стивена и Беатрис.

И Джейн…

О, Джейн.

Джейн…

Болотный Тигр

ГЛАВА 1

Розамунде Морли снился сон: будто она скрепляет своей подписью документ, по которому становится владелицей Герон-Милл – мельницы и дома с небольшим подворьем, где она и жила сейчас с отцом и старшей сестрой Дженнифер. Причем документ этот – не купчая, а дарственная она получает мельницу в дар от дяди Эдварда. В других случаях в роли щедрого дарителя выступал ее кузен Клиффорд – он преподносил ей мельницу и себя впридачу в качестве мужа. Этого эпизода девушка ждала с огромным нетерпением.

Сон стал привычным, обжитым, как ее спаленка. Как правило, знакомый сюжет начинал раскручиваться на ранней стадии сна. И если бы однажды утром Розамунда проснулась и осознала, что этой ночью он не снился, она была бы удивлена и встревожена.

Нынче все шло своим чередом – до определенного момента Она поставила свою подпись, поцеловала дядю (сегодня была его очередь дарить ей мельницу), а затем, повернувшись к нему спиной, выбежала из гостиной, пересекла коридор и добежала до лестницы, ведущей вниз, к входной двери. За дверью до самой реки простирался сад. Река в этом месте была довольно узкой – в сущности, даже не река, а неширокий рукав, отходящий от Брендона, – но все равно приходилось переправляться через нее на пароме. Паромом служила выкрашенная в красный цвет плоскодонка. С крыльца ее не было видно – только поблескивала на солнце цепь, соединившая берега.

Сон все еще развивался по знакомому сценарию: Розамунда на минутку задержалась на крыльце, а затем сбежала вниз и вскарабкалась на башню старой ветряной мельницы. Там она выскочила на шаткий балкон и, стоя на расстоянии вытянутой руки от подгнивших крыльев деревянного ветряка, запрокинула голову и звонко рассмеялась. Отсюда во все стороны – если не считать небольшого леска близ Торнби – насколько хватало глаз, простиралась равнина с чередованием желтых, красных, коричневых и черных пятен такого насыщенного цвета, что ни один художник не передал бы на холсте это сочное буйство красок Они, эти пятна, перемежались серебряными ленточками рек. Слева от Розамунды в отдалении виднелись заросли камыша – то было устье Брендона. Правее – гораздо, гораздо правее – серебро тускнело, пропадая в зарослях камыша, а то и подлеска на высоких берегах реки Уисси. Если же смотреть прямо перед собой, взгляд упирался в блестевшую на солнце полоску Большого Уза. Если идти вдоль извилистого берега Брендона, путь туда занимал целых два часа, зато напрямик, мимо Торнби-Хауза, до него было каких-то шесть миль. Уз величаво катил свои воды в море, встречая на пути одну-единственную преграду в виде Денверского шлюза.

Обычно в этом месте сна Розамунда отрывала взор от пейзажа и, независимо от того, видела она его или нет, выкликала: "Эндрю! Эй, Эндрю! Привет!" И он появлялся, сидя на тракторе, посреди одного из своих полей, и кричал в ответ: "Привет, Рози!"

Хотя близлежащие угодья Эндрю Гордона располагались всего в