Террористы - Пер Валё

— А как остальные точки?

— Всюду строжайший контроль. Да только очень уж много народу едет в эти дни в Данию. И оттуда. Прямо психоз какой-то. Но…

— Ну?

— Внешность у него подходящая, у этого Гейдта. Косая сажень. Ему прямо хоть на четвереньки становись и собакой прикидывайся. Да только в Данию запрещено возить собак. Тамошние лисы заражены бешенством.

— Не знаю, не знаю, — сказал Мартин Бек. — Мало ли высоких людей. Гюнвальд Ларссон, например, будет повыше Гейдта.

— Гюнвальдом Ларссоном только малых детишек пугать, — заметил Монссон, вооружаясь новой зубочисткой.

— Ты все знаешь об этих линиях — твое мнение?

— Гм-м-м. Иногда мне начинает казаться, что я вообще ничего не знаю. Легче всего контролировать железнодорожный паром «Мальмёхюс». Тут у него никаких шансов. Затем так называемые большие пароходы «Орел», «Грипен» и «Эресунн». Посложнее будет с автопаромами в Лимхамне — всеми этими «Гамлетами» и «Офелиями». Ну, и самое жуткое место — гидропланная пристань, ад кромешный.

— Гидроплан — это самолет, — поправил Мартин Бек.

— А, все одно — пекло. Один отчаливает, другой причаливает, и зал ожидания все время битком набит, не протиснешься.

— Понимаю.

— Ни черта ты не поймешь, пока сам не увидишь. Штурманов, которые должны билеты проверять, запросто сносят. У таможенников и пограничников есть комната, где они могут спрятаться и перекусить, не то из них в пять минут блин сделают. Потом хоть просовывай под дверь дома, где ждет жена.

Монссон примолк, потому что зубочистка застряла в зубах. Но тут же добавил:

— Извини за избитую остроту.

— А что же тогда делает Скакке?

— Бенни? Стоит на пристани и мерзнет на ветру. Аж весь синий. Со вчерашнего дня все так и стоит.

Гюнвальд Ларссон тоже мерз, но у него для этого было, с одной стороны, больше, с другой — меньше оснований. Конечно, на норвежско-шведской границе похолоднее, чем в Мальмё, зато он был лучше одет — лыжные ботинки, толстые шерстяные носки, кальсоны (хотя он их ненавидел), вельветовые брюки, дубленка и каракулевая шапка.

Прислонившись спиной к сосне, которая росла почти на самой границе, он не спускал глаз с бесконечного потока машин, таможенной будки, пограничного шлагбаума и временного заграждения, рассеянно слушая град проклятий, которыми водители осыпали дотошных полицейских. Это называется открытая граница? Куда подевалось северное сотрудничество? Или в Норвегию теперь въезжать так же сложно, как в Саудовскую Аравию? Может быть, это из-за нефти в Северном море? Или из-за того, что вся шведская полиция состоит из идиотов? Какой я вам Гейдт, черт возьми? И вообще, какое дело полиции до моей фамилии? Пока я швед и в Скандинавии действует постановление об открытой границе, полиции не касается, как меня зовут — Чаплин, Пат или Паташон. Вы поглядите только, какая очередь выстроилась по вашей милости!

Гюнвальд Ларссон вздохнул и поглядел на автомобильную очередь. Она и впрямь была изрядная, тогда как машины, идущие встречным курсом, без помех проносились в Швецию из доброй старой соседней страны. К тому же некоторые полицейские у заграждения вели себя на редкость несуразно. Ведь каждому из них выдана фотография Гейдта и подробное описание примет. Каждому известно, что он плохо владеет шведским, но прилично говорит по-датски. Что ему около тридцати лет и рост его метр девяносто пять. Так нет же, иные по десяти минут мотали душу из лысых шестидесятилетних стариков с типичным шведским произношением. Но Гюнвальд Ларссон не один год жизни убил на бесплодную борьбу с полицейской тупостью. Пусть теперь этим занимается какой-нибудь другой Дон-Кихот.

Почти все машины везли на крышах лыжи, снежные скутеры, оленьи рога. Рога какой-то ловкач продавал по бешеной цене уже на шведской стороне границы. Гюнвальд Ларссон созерцал эту картину с глубоким отвращением.

Он любил Лапландию нежно и бескорыстно — но только летом.

Рённ и Меландер вовсе не мерзли. Они сидели в относительно удобных креслах в будке со стеклянными стенами, которую смонтировала для них хельсингборгская полиция. Два отличных электрокамина поддерживали внутри приятное тепло, и время от времени молодые полицейские приносили кофе в термосах, пластмассовые кружки, пирожные и датские сдобные булочки. Почти весь поток выезжающих из страны направляли мимо будки, и, если кто-то заслуживал более пристального внимания, у Рённа и Меландера имелись под рукой великолепные призматические бинокли. Кроме того, они были связаны по радио с сотрудниками, которые проверяли пассажиров в автомашинах и поездах. И все-таки оба сидели с кислым видом. Рождество-то насмарку.

Они почти не говорили, разве что когда соединялись по телефону с домом и жаловались женам.

Такова была обстановка в пятницу двадцатого декабря, за четыре дня до сочельника. В субботу стало еще хуже, в том смысле, что неработающих прибавилось, и поток людей через Эресунн возрос неимоверно. Всеми осуждаемая идея моста через пролив казалась дежурящим уже не столь нелепой. Мост хоть можно перекрыть.

Когда Мартин Бек, пробившись сквозь толпу беснующихся людей, у которых билеты не были прокомпостированы, но которые все же рвались на очередной рейс, добрался до пристани катеров на подводных крыльях, оказалось, что штурман, отмечающий билеты на готового к отправке «Бегуна», — датчанин и крайне подозрительно относится к лицам, называющим себя комиссарами уголовной полиции и не могущим подтвердить свои слова документами. Мартин Бек сегодня надел другую куртку и, конечно, забыл удостоверение в гостинице. В конце концов его выручил Бенни Скакке, коего к этому времени все штурманы уже знали в лицо.

Мартин Бек очутился на пронзительно холодном, сыром ветру, столь типичном для южношведской зимы, а особенно для Мальмё. Он смотрел на своего ближайшего сотрудника, за спиной которого Деды Морозы раздавали рекламные проспекты, излагающие, чем может порадовать гостей столица Дании, несмотря на экономический кризис и угрозу девальвации.

Скакке выглядел ужасно. Щеки — синие, лоб и нос — совсем белые, и вся кожа выше шерстяного шарфа — словно пергамент.

— Давно ты стоишь тут? — спросил Мартин Бек.

— С половины шестого, — ответил Скакке, стуча зубами. — Точнее, с четверти шестого. Когда отправился первый катер.

— Сейчас же пойди и проглоти что-нибудь горячее, — распорядился Мартин Бек. — Живо.

Скакке исчез, но уже через четверть часа он снова стоял на посту. Лицо его обрело несколько более нормальную окраску.

В субботу ничего особенного не произошло, если не считать, что появились охотники подраться. Мартину Беку вспомнился читанный недавно циркуляр, из которого следовало, что шведы, американцы и, пожалуй, финны драчливее других национальностей. Конечно, огульное обобщение, но иногда можно было подумать, что не так уж оно далеко от истины.

Около десяти вечера Мартин Бек вернулся в гостиницу. Сверхусердный Скакке остался, твердо намеренный не уходить с поста, пока не отчалит последнее судно. Он явно не очень-то доверял своим бывшим коллегам в местной полиции.

Взяв ключ от номера, Мартин Бек направился к лифту, но передумал и зашел в бар. Как всегда в предрождественские дни, народу хватало, но у стойки отыскался свободный табурет.

— Здравствуйте, здравствуйте, — приветствовал его бармен с феноменальной памятью. — Виски со льдом, как обычно?

Мартин Бек колебался. После многих часов, проведенных на ветру, лед его не очень прельщал. Он глянул на соседа, который тянул из большого стакана какой-то золотистый напиток. На вид недурно. Он перевел взгляд на лицо пьющего. Моложавый мужчина лет пятидесяти, бородатый, с длинными лоснящимися волосами.

— Советую попробовать, — сказал бородач. — «Золотой крюк». Или «Голден хук», как его называют американцы. Здешнее изобретение.

Мартин Бек последовал совету. Напиток и впрямь был приятный, и он — без особого успеха — попытался угадать состав. Потом вдруг снова посмотрел на соседа и сказал:

— А я вас узнал. Вы тот репортер и любитель ботанических экскурсий, который прошлой осенью нашел Сигбрит Морд около озера Бёрринге.

— Уф, — бородач чуть не подавился. — Лучше не напоминайте. Хотя бы не здесь. — Присмотрелся к Мартину Беку и добавил: — Ну конечно. Вы тот полицейский комиссар из Стокгольма, который потом меня допрашивал. А теперь чем обязаны?

— Служба, — ответил Мартин Бек, пожимая плечами.

— Ну-ну, — сказал бородач. — Дело ваше.

Три минуты спустя Мартин Бек пожелал ему доброй ночи, поднялся в номер и лег. Он до того устал, что не хватило даже сил позвонить Рее.

Воскресенье, двадцать второе декабря, на пристани — немыслимое столпотворение. Магазины явно работали, потому что Дедов Морозов с рекламными проспектами прибавилось. И среди напирающих пассажиров было множество детей. Полдень, час пик, праздничная атмосфера. Впрочем, с атмосферой дело как раз обстояло не лучшим образом. Северный ветер — сырой, пронизывающий, холодный — нещадно хлестал голую пристань.