Под шорох наших дизелей - Апрелев Сергей

Едва сдержавшись, чтобы не рассмеяться, я с пониманием отнесся к взрыву хохота на обоих кораблях.

Более того, мне отчетливо показалось, что в ряду офицеров на борту БПК ярко зарделась одна физиономия.

В ПОЛЬШЕ

Несчастья Польши свидетельствуют о существовании Бога…

— Двадцать миллионов бездельников, — произнес Хорст, всматриваясь в туманную даль, где смутно угадывался пологий польский берег.

— О ком это вы? — с деланной наивностью поинтересовался я.

Он вопросительно уставился на меня, а затем, хмыкнув, пояснил:

— О поляках, конечно. Оставили бы себе как победители нашу Померанию с Силезией, зачем же было им отдавать?

Не думаю, что Хорст как политически грамотный офицер Фольксмарине, не знал о договоренности союзников на Ялтинской конференции отодвинуть западную границу СССР поближе к центру Европы. А чтобы не обижать поляков, и так «обиженных» Германией, сделать это за счет последней. Когда Восточная Германия подписывала в 1950-м договор с Польшей о постоянной границе по Одеру-Нейсе, ФРГ поспешила назвать эту линию лишь временной административной границей. Однако в период правления канцлера Вилли Брандта, стремившегося улучшить отношения с восточным блоком, Бонн признал эту границу нерушимой. Несмотря на это, в обеих Германиях не утихали страсти не только по утраченным территориям, но и в связи с депортацией миллионов немцев, вынужденных, в свое время, их оставить.

— Насколько я понимаю, поляков вы не любите?

— А за что же их любить? — задорно парировал Хорст, — от них только хаос и сумятица.

— Вот именно, — поддакнул я, вспомнив, что до революции, «унутренним» врагом Российской империи, по словам классика маринистики, считались «жиды, скубенты и поляки».

— Вспомните ту сваю в порту, они еще в пятницу примерялись ее забить, сегодня понедельник. Помяните мое слово, сегодня вернемся, а там и конь не валялся!

Самое интересное, что немец оказался прав, пресловутая свая так и осталась «недобитой»…

Польша, тем временем, продолжала кипеть. «Солидарность», вдохновленная Папой Римским, в недалеком прошлом польским кардиналом Каролем Войтылой, и щедрой американской «помощью» с острым привкусом ЦРУ, набирала силы. Демонстрация протеста, организованная ими в мае 1985 года, стала рекордной по числу участников. И Папа, и президент США Рональд Рейган, заключив своего рода антикоммунистический альянс, отказывались признавать «ялтинский» раздел Европы образца 1945 г., считая его «исторической ошибкой», подлежащей исправлению. Сигналом к действию послужило военное положение, объявленное польским лидером генералом Войцехом Ярузельским в 1981 году. Уже в мае 1982 года Рейган подписал директиву Совета Национальной безопасности 32 (НСДД-32), ставившую цель — спровоцировать кризис советской экономики и разрушить связи СССР с союзниками. По замыслу это неминуемо приводило к краху «коммунистической империи». И ключевая роль в этом отводилась именно Польше и «Солидарности», в частности. Мощные финансовые вливания в оппозицию и «промывка мозгов» католического населения не прошли даром. К 1985 году в Польше огромными тиражами выходило более 400 подпольных изданий, изображавших генерала Ярузельского кровавым злодеем, а лидера «Солидарности» «простого электрика» Леха Валенсу — добрым ангелом. Даже детишки оказались охвачены должным вниманием. Сотни тысяч экземпляров красочных комиксов, доставленных по каналам ЦРУ и Ватикана, с участием политических персонажей в виде героев народных сказок закладывали зерна ненависти к «режиму» в неискушенные души. Не сумев совладать с оппозицией, правительство Ярузельского было вынуждено начать с ней диалог, а вскоре, в 1989-м, и уступить власть…

Польша, кокетничавшая званием «самого веселого барака в соцлагере», одной из первых покинет его и вступит в НАТО. Отчасти за этим шагом скрывался ее извечный подсознательный страх перед Германией. В самом деле, не станут же требовать назад свои земли союзники по военному блоку! Тем более что гарантом безопасности теперь выступает новый «большой брат» — могущественные США.

Капитан 2 ранга Хорст Хофманн был принят на борт «С-349» несколько дней назад, почти сразу же после швартовки в устье реки Свине. К пирсу подкатил «УАЗ», из которого вышел невысокого роста человек в гэдээровском камуфляже в мелкий рубчик. Энергичной походкой он направился к лодке. Незадолго до этого, как только ОД пункта базирования Свиноуйсьце сообщил о предстоящем прибытии гостя, я обратился к своим офицерам:

— Кто говорит по-немецки?

Паузу нарушил звонкий голос замполита:

— Я, товарищ командир!

— И насколько хорошо?

— Немцы понимают.

Наконец-то представилась возможность это проверить.

— Валяйте, встречайте союзника, — я подтолкнул зама к выходу.

Игорь резво спустился по трапу на пирс и подошел к гостю. Немец щелкнул каблуками и козырнул:

— Фрегаттен-капитан Хорст Хофманн.

— Капитан-лейтенант Игорь Починок, я буду звать вас Гансом, яволь?

После этого Зам сделал широкий приглашающий жест в сторону лодки, где мы, стоящие на мостике, недоуменно переглянулись. Начало было многообещающим, и это было всего лишь началом.

Тепло поздоровавшись с немецким офицером, я вновь обратился к «толмачу»:

— Игорь Антоныч, приглашайте товарища Хофманна в кают-компанию, у нас завтрак.

— Йа, йа, — бодро начал Зам, указывая на зияющий чернотой рубочный люк, — Ганс, бытте!

Немец, невозмутимо взявшись за поручни, скользнул вниз.

В кают-компании Зам выдал очередную порцию языкознания. После моего пожелания приятного аппетита он, обведя элегантным жестом накрытый стол, изрек:

— Ганс, бытте… яйки, курка, млеко…

Я едва не поперхнулся чаем:

— Вы не в партизанском отряде немецкий учили? Кстати, может быть, товарищ Хофманн хочет помыть руки? Объясните гостю, как пройти в умывальник.

— Йа, йа, — воодушевленно подхватив свежую идею, затараторил замполит, — гальюнен, низен, перчаткен, бумаген.

Мысль о том, что эту бодягу пора кончать, прервала первая фраза, произнесенная нашим гостем за время недолгого знакомства, причем, на отменном русском:

— Спасибо, командир, я не первый раз на советской лодке. Постараюсь вспомнить дорогу сам, а то ваш комиссар и так работает на пределе возможностей.

Все рассмеялись, а замполит получил отставку как переводчик. Ему было запрещено и близко подходить к германскому союзнику, но он, все же улучив момент, подарил Хорсту на прощание томик воспоминаний маршала К.К. Рокоссовского с трогательной подписью «Ганс, помни войну!»

— Как там у вас говорят, «горбатого могила исправит»? — широко улыбнувшись, сказал Хорст, принимая подарок.

Коллега Хорст оказался приятнейшим собеседником. Поэтому все время совместной работы мы почти не расставались, а один из вечеров на берегу даже провели в гастштедте — старинном немецком кабачке. Для этого пришлось пересечь польско-германскую границу, что тогда не представляло никакого труда. Ведь все мы, включая столь нелюбимых Хофманном поляков, оставались союзниками по Варшавскому Договору. Хорст вызвал свою машину, и уже через полчаса мы оказались в обволакивающе уютной обстановке гастштедта. Уверен, что такой она оставалась на протяжении веков…

На обратном пути, уже переехав границу, наш «УАЗ» чудом не врезался в кабанье семейство, неторопливо перебегавшее шоссе.

— От нас бегут, — с непонятной гордостью сообщил Хорст.

— Отчего же «вепрям» дома не сидится? — поинтересовался я.

— А вы видели, какие здесь помойки? Таких в Германии уж точно не сыскать.

— А я, было, подумал, что их привлекает название города.

Первый же вечер в бывшем Свинемюнде прошел в гостях у флагманского штурмана размещенной здесь советской бригады надводных кораблей Александра Плугатыря, и, как вы могли догадаться, однокашника Шуры Кацера. Правда, хозяин узнал о том, что к нему нагрянула столь представительная делегация, последним. Когда Кацер привел нас в дом своего друга, тот находился на рыбалке. Видимо, там было очень зябко, потому как хозяин, едва переступив порог родного дома, тут же вступил в ведро с выловленной им рыбой. Все поняли, что «штрафную» лучше не предлагать…