Хозяйка Мельцер-хауса - Анне Якобс

– Вот как.

Ханна соскользнула со скамейки и выбежала в коридор, чтобы надеть пальто и сапоги. Снег начал таять, отчего на дорогах была сплошная слякоть. Вот и попробуй проехать по этому безобразию! Она осторожно нащупала маленький сверток, все еще лежащий в кармане пальто, и дернула скрипучую тележку. На самом деле ее вполне устраивало, что госпожа сегодня не пойдет вместе с ней. За прошедшие дни она выслушала множество предостережений и советов и изрядно устала от наставнических речей. Она давно уже не была малышкой, ей было почти шестнадцать, и она зарабатывала свои собственные деньги. Не много, но все-таки. А про то, что мужчина делает с женщиной, ей не надо рассказывать: она поняла это еще ребенком, когда мать приводила в дом «гостей». И то, что после таких вот визитов можно родить ребенка, Ханна знала. В конце концов, она тоже не лыком шита.

Она осторожно потрогала железную кастрюлю на тележке – та была еще горячей. На обратном пути она принесет немного угля для печи: его на фабрике теперь была целая гора, поскольку паровые машины работали вовсю. От того, что она отсыпет с собой пару лопат угля для виллы, запасы не оскудеют.

Прежде чем взяться за ручку, она поплевала на руки, чтобы они не соскальзывали, и тронулась в путь. Она снова ощущала это удивительное волнение и злилась, когда колеса застревали в снежном месиве и ей приходилось изо всех сил напрягаться, чтобы тронуться с места. «Повадился кувшин по́ воду ходить – там ему и голову сломить», – вспомнила она пословицу и тут же отогнала эту мысль прочь. Никто ничего не заметит, ведь они вели себя очень осторожно.

Когда она дошла до фабричных ворот и сторож распахнул их, сердце ее колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди.

– Ну что, милая? – обратился к ней сторож. – Тебя тут ждут не дождутся. Они прозвали тебя Ханна-с-репой…

– Ханна-с-репой? – возмущенно воскликнула она. – Кто это сказал?

Сторож Грубер пожал плечами.

– Я не знаю. Так уж получилось. Да ты не принимай это близко к сердцу.

Ханна перевезла свою тележку через ворота и, поразмыслив, решила, что это могли быть только женщины, работающие на фабрике. Ну не пленные же, они не знали немецкий настолько хорошо, чтобы придумать такое злобное прозвище. Как будто она была такой же грубой и несуразной, как репа!

В упаковочной ее уже ждали две женщины, которые сегодня должны были раздавать еду и мыть посуду. Подоспели и двое охранников – в своей форме они выглядели как маленькие мальчики, хотя им было уже семнадцать, то есть на год больше, чем ей.

– Ты сегодня поздно.

– Лучше поздно, чем никогда! – выпалила она.

Пока женщины снимали кастрюлю с тележки и открывали крышку, она растирала озябшие пальцы. По помещению разнесся запах вареного картофеля, сельдерея и репы, и Ханна почувствовала, что все еще голодна. Состояние голода было для нее обычным: она всегда хотела есть, ведь порции, что они получали на вилле, были не бог весть какие.

– Хлеб и правда каменный, – ворчливо сказала одна из женщин. – Чем его резать, топором, что ли?

Они разлили суп по жестяным тарелкам и принялись за хлеб. Он действительно не был мягким, но все же его можно было разрезать, а потом съесть, обмакнув в суп. Ханна боялась порезаться, поскольку руки у нее дрожали. Следом в помещение вошли пленные, каждый брал себе жестяную миску с супом и ложку, садился на скамейку или ящик и ел.

Ханна почувствовала его взгляд на свой спине. Это было острое ощущение, как будто кто-то прикасался к ней раскаленным железом. Она с трудом заставила себя продолжить работу, нарезала весь хлеб, положила его в плетеную корзинку и только потом повернулась. Это был он, Григорий… Он сидел на ящике и уплетал айнтопф, не глядя на нее, но она знала, что все его внимание принадлежит ей одной. Однажды он сказал ей, что не должен смотреть на нее, когда рядом другие: его глаза выдавали его.

Она обошла всех с корзинкой для хлеба, каждый брал по кусочку, благодарил и продолжал есть. Григорий медленно потянулся к корзине, и когда он достал свой ломтик, его рука коснулась ее руки. Словно молния пронзила ее от этого жеста, а волосы будто встали дыбом. Как могло случиться, что одно лишь мимолетное касание так действовало на нее? Может быть, он был магом? Может, околдовал ее, да так, что она теперь целиком и полностью принадлежала ему? Без остатка, с руками и ногами, до мозга костей? Ах, если бы это было так!

В неотапливаемом помещении было холодно, можно было видеть в воздухе пар от собственного дыхания, а окна вчера покрылись инеем. Мужчины, тем не менее, не торопились, они наслаждались отдыхом и горячей едой, тщательно пережевывая, вытирая хлебом остатки супа в тарелках. Григорий первым отдал миску, затем медленно вышел, чтобы размяться во дворе. Охранники не наблюдали за ним, ведь было более чем маловероятно, что он сбежит. Даже если бы ему удалось перелезть через фабричную стену – где бы он спрятался средь бела дня? Все знали, что светило военнопленному, предпринявшему неудачную попытку побега.

Ханна наблюдала за женщинами и двумя молодыми охранниками, столпившимися возле железной кастрюли. Если в ней еще остался суп, то теперь они делили его между собой. При этом каждый из них внимательно следил, чтобы его не обманули, и никто не обращал внимания на дверь. Остальные русские пленные давно догадались, что тут происходит, но не выдавали своего товарища. Трое французов, находившихся среди них, тоже хранили молчание.

Вот и наступил подходящий момент. Одна баба сняла с кастрюли крышку, а другая начала выскребать ложкой дно. Ханна направилась к выходу – без спешки, но как можно более осторожно. Дверь больше не скрипела: Григорию удалось улучить время, чтобы заранее смазать маслом петли.

Он ждал ее. Взгляд его черных глаз заставил ее трепетать. Она прошла мимо него в узкое помещение, где хранились на полках этикетки, бечевка, папиросная бумага, пленка и другие упаковочные материалы. Все это в послеобеденное время было никому не нужно, поэтому пара могла не бояться непрошеных посетителей. Здесь было душно из-за того, что два окна наверху почти никогда не открывались. На видавшем виды столе лежали стопки разных бланков, печати и перьевые ручки. Раньше здесь работали целый день, чтобы доставить мельцеровские ткани в разные уголки мира. Теперь женщины занимались упаковкой только днем, потому что фабрика работала в половину мощности.

Ханна стояла тут, и сердце ее выпрыгивало из груди – она ждала. Может, что-нибудь случилось? Какой-нибудь служащий или работница случайно оказались во дворе? Григорий