Уши в трубочку - Юрий Никитин

– Ты забыла про правило… – сказал я угрюмо.

– Какое?

– Никогда не заниматься любовью, – сказал я раздельно, – если только что по жвачнику предупредили прямым текстом, что из тюрьмы сбежал маньяк-убийца! Да еще из болота, говорят, вышло чудовище…

Она фыркнула:

– Журналисты чего не придумают! Им нужны тиражи. Маньяки не бегут из тюрем, а в болотах вообще никто не живет!

– Это предупреждение, – сказал я серьезно. – От друга, который пока не хочет себя выдавать. Я тоже не думаю, что к нам ворвутся маньяки или болотные твари. Ворвется что-то похуже. Такое, о котором нельзя сказать по телеканалам.

Она фыркнула:

– Если передумаешь, я жду тебя с открытыми ногами.

– Иди-иди, – сказал я. – Пока посижу здесь, помыслю.

Она фыркнула, ушла, усиленно двигая ягодицами. Я стиснул челюсти и всего себя, вдавился в кресло, не выпуская пистолета. Дверь в спальню осталась распахнутой настежь, я видел, как торкесса повертелась-повертелась, все-таки знойная, несмотря на снежнокоролевскость, но заснула, а я снял тапочки, чтоб уж совсем бесшумно, на цыпочках пошел по комнате, по другой, третьей, заново проверяя и перепроверяя окна, двери, щеколды. К счастью, в квартире нет не только собак или кошек, но даже хомячков, рыбок в аквариуме или канарейки в клетке. Иначе пришлось бы не выпускать их тоже из виду, следить за отклонениями, они только в обычном состоянии безобидные и предсказуемые, но сейчас нам два туза выпало, или, как бы сказал астролог, не та звезда светит.

Пистолет в порядке, обойма полна, патрон в стволе, но я на всякий случай, поглядев в глазок, на цыпочках прокрался на лестничную площадку, там большой пожарный щит с баграми, огнетушителем и топором, я все оставил на месте, спер только топор. Когда дойдет до решающего боя, свет погаснет, телефон замолчит, в стволе перекосит патрон, а вот старый надежный топор не подведет!

В спальне на пол наискось падает бледный лунный свет, везде полночная тишина. Слышно, как далеко-далеко пробили часы, то ли Спасской, то ли бигбеновской, и в этот момент что-то тихонько ударилось в окно с той стороны. Сердце замерло, я застыл, долго прислушивался, потом взял карманный фонарик, на цыпочках пересек комнату, стараясь держаться под стеной в тени, подкрался к двери. Гробовая тишина, под дверь протиснулся слабый свет от полной луны, ни стука копыт, ни царапанья, ни-че-го.

Я сбросил щеколду, отодвинул засов, тихонько приоткрыл дверь. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка, а яркая бледная луна смотрит пугающе загадочно, на светлый круг медленно и грозно наползает край черной тучи. Дверь тихо захлопнулась за моей спиной, едва я отнял пальцы, хотя раньше она такое вроде бы не проделывала.

Очень медленно я прошелся по лестничной площадке. Будь мы в особняке, это значило бы, что я спустился с крыльца, тусклый свет фонарика выхватывает только ближайшие кусты, над головой сонно каркнул ворон, под ногами шуршат подземные звери, а за деревьями жутко и тоскливо воет волк-оборотень, но я на двадцатом этаже, так что прошелся мимо кабинок лифта, выглянул в окно и даже заглянул в трубу мусоросброса. Хотя умом понимаю, что нет большей дурости выходить вот так среди ночи в полнолуние, держа в руке слабенький фонарик, когда надо бы скорострельную ракетную установку и чтоб заряды автоматически сменялись в диапазоне от серебряных пуль до бронебойных снарядов, самонаводящихся и тоже серебряных, однако нечто более сильное, чем инстинкт самосохранения, не давало мне вернуться взад. Я знал, чья это великая и несокрушимая воля, и потому медленно прошел к двери, что ведет на крышу, заглянул, всматриваясь в ступеньки и вслушиваясь в малейшие шорохи.

Страшное напряжение отпустило, я ощутил, что могу возвращаться. Это значило одно из трех: либо опасность миновала, либо нечто уже успело за моей спиной проникнуть в квартиру.

Я задержал дыхание и ринулся обратно. Дверь долго не открывалась, я взмок от усилий, наконец ворвался в прихожую, ожидая увидеть забрызганные кровью стены, красные лужи на полу, проскочил в спальню…

Торкесса разметалась в божественном сне, разогретая, вся в выпуклостях на нужных местах, а также во впуклостях, тоже там, где следует. Лунный свет скользил по ее лицу. Я со страхом ждал, что вот начнет преображаться, вытянется в волчью морду, но, видимо, на их Бетельгейзе оборотни не водятся. Или на них должна действовать своя национальная луна, а под чужой гимн не шевельнем и пальцем.

Осторожно выбрался обратно, с пистолетом на изготовку обошел квартиру, проверил и перепроверил все, заглянул под кровать, под столы и стулья, открыл дверцы всех шкафчиков, проинспектировал холодильник. Шампанское и обильная жратва так отяжелили, что ноги едва передвигаются, кое-как добрался до спальни, рухнул рядом с торкессой, не выпуская из рук пистолета.

Сон был тревожный, а среди ночи за дверью в прихожей раздался странный шорох. Я пробудился сразу, будто кто толкнул в бок, взял топор, хорошо сбалансированный, а как же иначе, вдоль стены прокрался в коридор. Под дверью скреблось, сопело, царапалось, затем раздался тяжелый стон. Мне почудился голос минотавра, но какой-то странный, нечеловеческий, замогильный чуточку. Кожу осыпало морозом, пальцы ослабели, топор едва не выскользнул на голые ступни.

Не дыша, я двинулся к двери, обходя телефон по широкой дуге. Глупо поднимать трубку, чтобы позвать на помощь, телефон наверняка уже не работает, это понятно, а едва я скажу в него пару раз: «Але, але», подую в мембрану и начну опускать ее обратно, на лице в это время должно быть крайне обреченное выражение, как сзади тут же набросится монстр. Скорее всего, огромный и мохнатый, но может оказаться и с содранной кожей полутруп, за которым остаются на полу следы из слизи. Нет, потеки, потеки, длинные жирные потеки…

– А вот хрен вам, – сказал я шепотом, – кто предупрежден, тот вооружен.

Снова лег рядом с обнаженной торкессой, в одной руке пистолет, в другой – топор. Она тут же повернулась, закинула, не просыпаясь, на меня руку и ногу, вдобавок положила на грудь голову. Мои веки тут же потяжелели, сознание тут же померкло, будто кто-то щелкнул выключателем.

Солнечный свет выжигает глаза, когда я поднял веки, поморщился и тут же зажмурился как можно сильнее: шторы почему-то раздвинуты, узкий луч бьет в лицо, как боевой лазер. Торкесса все еще на мне, но почти сразу же завозилась, задвигалась, приоткрыла затуманенные сном глаза. Вскрикнула и в божественном испуге натянула одеяло до подбородка. Ее прекрасно уложенные волосы красиво и очень соблазнительно рассыпались по подушке, макияж свежайший, губы подкрашены настолько умело, что я предпочел считать их татуажем. Думаю, ее губная помада никогда не сотрется и не размажется, даже если ее хозяйка будет целоваться с крокодилом или сожрет сильно перченного кита.