Звезда Стриндберга - Ян Валентин

– Сеньор Бейли, я уже собирался вас будить. Вам нужно немедленно известить пассажиров, что на корабле кое-что изменилось. Им важно это знать.

– Вот как, – растерялся Бейли, – но сейчас только полчетвертого утра… Я полагаю, все спят, и… я должен обдумать…

– Сеньор Бейли, вы меня неправильно поняли. Это не просьба. Вам не надо ничего обдумывать, достаточно ваших успокаивающих интонаций.

Бейли успел посмотреть на бейджики – Мойана и Ривера. Два здоровенных парня взяли его под руки и поднесли к микрофону.

Литтон отрегулировал микрофон под рост Бейли и положил палец на кнопку:

– Вы должны сказать следующее… – Он протянул Бейли листок. – И будет лучше для всех, если вы не станете отклоняться от текста.

Бейли пробежал глазами текст.

– Сдать все электронное оборудование? – произнес он заикаясь. – Телефоны, камеры… какая в этом необходимость?

Он умоляюще посмотрел на капитана, но тот хранил мрачное молчание.

Литтон нажал кнопку. Из репродукторов по всему кораблю послышался треск, потом свист. Дэвид Бейли прокашлялся, с отвращением посмотрел на листок в руке и начал читать. Голос у него дрожал.

Эва внимательно посмотрела на Тительмана – не спит ли он? Дон полулежал на диване с закрытыми глазами. Уже пару часов в капитанской каюте царила полная тишина, нарушаемая лишь еле слышным отсюда хрустом ледяных глыб.

Выслушав длинный рассказ Агусто Литтона, Дон не задал ей ни единого вопроса. Он словно перешел в другое измерение – закрыл глаза и смолк. Что он думает по поводу всей этой истории, Эва могла только догадываться. Но почти наверняка сомневается в ее правдивости.

Между тем все, что рассказал Литтон, было правдой – от первого и до последнего слова. Годы уже начали сливаться между собой, ей было трудно точно датировать то или иное событие – но то, что она и ее отец жили слишком долго, было горькой, неоспоримой истиной. Инъекции, которые ей делали, когда она была подростком, были болезненны, после них остались шрамы и другие, еще более тяжелые последствия, но задачу свою они выполнили. Так же, как и у отца.

Они остановили биологические часы, встроенные в каждого живущего на земле человека, остановили генетический будильник, поставленный на определенное время. Спустя девяносто лет после первой инъекции клетки ее тела по-прежнему ухитрялись воспроизводить сами себя без малейших дефектов и мутаций.

Может быть, кожа стала чуть тоньше, суставы не такие гибкие… Но в остальном ее тело, так же как и у брата в шахте, было словно законсервированным… В том, что этот проклятый туннель, этот вход в Подземный мир поставил их вне времени, заключалась горькая ирония. Они словно уравнялись – брат и сестра. Мертвец и живая женщина.

Цена, заплаченная ей, была непомерно высока. Она не могла иметь детей. Но тогда никто даже не догадывался, что инъекции могут дать такое осложнение. Отец всегда говорил, что это непостижимый подарок судьбы, что долг этот невозможно вернуть, – и до поры до времени она верила ему безоговорочно.

Иногда Эва спрашивала себя: живет ли она в самом деле? Потому что жизнь – это возможность выбора, а выбора у нее никогда не было.

За исключением разве что Стокгольма… Она прожила со своим мужем почти двадцать лет, до и после войны, но потом он умер, и она вернулась под крыло отца.

Единственное, что их объединяло, – оба тосковали по Улафу, чья жизнь кончилась так рано. И то она иногда сомневалась – тоскует ли отец по Улафу или просто не может примириться с утратой креста и звезды Стриндберга?

Она была в туннеле только один раз. Ей тогда было десять лет, и она вспоминала этот эпизод как видение ада. Она до сих пор помнила этот звук, он до сих пор стоял у нее в ушах… но никакие мистические видения ее не посещали.

Она больше туда не возвращалась. И в военных изысканиях не принимала участия. Вместо этого она взяла на себя заботы о практической стороне жизни отца. И из тех, кто когда-либо спускался в туннель, жива, наверное, только она одна. Единственный человек, кто знал, откуда взялись невероятные знания ее отца.

Но, насколько ей было известно, отец в последнее время занимался какими-то странными экспериментами – хотел наладить контакт с другим миром, свидания с которым он до сих пор, благодаря инъекциям, счастливо избегал.

Люди, которых Литтон взял с собой, обладали, по его мнению, достаточной ментальной энергией, чтобы открыть подземный портал. К чему он стремился? Абсолютное знание, никаких намеков и видений – он хотел получить полную, неоспоримую ясность. Она последовала его инструкциям, поехала в Фалун, нашла этого Дона Тительмана. И неожиданно он так сильно напомнил ей погибшего брата, что она решила: это не может быть случайностью.

Во время их скитаний Эве становилось все менее ясно, что именно она хочет достичь, вернув отцу крест и звезду Стриндберга. Она не знала, хочет ли она ему помочь или хочет раз и навсегда покончить с его проклятым Подземным миром.

И она так хотела защитить Дона от неизбежного конца… Она поправила его бархатный пиджак и села рядом, ни о чем не думая, только вслушиваясь в его дыхание.

Дон почувствовал прикосновение и хотел поймать ее за руку. Он должен наконец получить ответ на все вопросы.

Для своих ста лет она неплохо сохранилась. И конечно, ей очень повезло с этой игрой в адвоката, ее могли тут же разоблачить. Но, как говорят, a mentsh on mazeliz vi a toyter mensh,кому не везет, тому лучше помереть.

Он улыбнулся, вспомнив все их приключения, все, что уместилось между капитанской каютой на «Ямале» и комнатой для допросов в Фалуне.

Он вспомнил Ипр, кладбище Сен Шарль де Потиз, и почувствовал, что ему ее не хватает, хотя Эва сидела в двух шагах от него.

Он поднял глаза и хотел что-то сказать, но в этот момент наступила полная тишина, а потом задрожал хрусталь в баре.

Ледоход начал торможение.

52. Вход в туннель

Лопасти вертолета начали медленно, словно нехотя, вращаться – с таким душераздирающим ревом, что Дон закрыл руками уши. Но получилось закрыть только одно ухо, потому что свободна была только одна рука. За другую его схватил Мойана и потащил к стартовой площадке на корме ледокола.

Рядом с ним шла Эва. Она, борясь с ветром, сильно наклонилась вперед и сунула руки в карманы куртки. Под растущим слоем снега седые пряди на непокрытой голове были совершенно незаметны. Дон покосился на нее – глаза у нее были красными.

Агусто Литтон даже не позаботился зайти за ними в капитанскую каюту. Старик уже стоял у дверцы в кабину вертолета и что-то кричал – что именно, за ревом двигателя слышно не было. Под конец он махнул рукой и жестами приказал своим людям грузить последний сундук.

Дон узнал Риверу из соседней каюты – тот ухватился за рукоятку и одним движением забросил тяжелый ящик в грузовой отсек вертолета.

Из кабины опустили маленькую алюминиевую лестницу. Нижняя ступенька ее тут же утонула в дециметровом слое снега.

Лыжи вертолета скользили под ударами ветра – Дон вообще не понимал, как может эта штуковина подняться в воздух при таком шторме.

Но старик выглядел совершенно спокойным, он даже улыбнулся, подталкивая Дона к желто-зеленой пасти кабины.

Эва села рядом с Доном и съежилась, пытаясь согреться. Из кабины вертолета убрали все ненужное, стекла были изукрашены причудливым морозным узором. Дон подул на руки и потоптался немного на железном полу.

Латиноамериканцы молча усаживались на скамейки, изо рта у них вырывались густые облака пара.

Под конец у трапа остался один Агусто Литтон. Он осмотрелся и поднялся по лесенке, которую тут же убрали. Старик постучал в окно кокпита и показал большой палец: пора.

Рев двигателей стал еще сильней – а Дон-то уже подумал, что это невозможно, – и вертолет, покачиваясь, поднялся в воздух. Машину почти сразу тряхнуло и сильно накренило. Послышался скрежет и грохот железных ящиков – никто не позаботился толком принайтовить их в грузовом отсеке. Эва прижалась к нему и закусила губу до крови.

В последнюю секунду пилот, громко и разнообразно матерясь на каком-то испанском диалекте, все же выровнял машину. Вертолет завис на пару секунд рядом с радарной мачтой, потом развернулся и взял курс на юго-запад.

Внизу в ярком свете прожекторов что-то блеснуло… в кипящих черных волнах показался большой сигарообразный предмет. Но чем дальше они удалялись от ледокола, тем больше Дон уверялся, что это был оптический обман, галлюцинация, – ничего удивительного в его состоянии. Через пять минут огни «Ямала» были уже еле заметны, но потом исчезли и они, и вертолет продолжил свой курс в грозном мраке полярной ночи.