Фотография с прицелом (сборник) - Виктор Пронин

– То, как я поступаю. Как ты относишься ко мне, а я к тебе. Важно, сколько я зарабатываю, потому что это определяет мой образ жизни. И определит мой образ смерти.

– И качество потребляемых напитков.

– Я не прав?

– Нельзя же все время говорить о собственной смерти. Это попросту неприлично.

– Да? Извини. Это все она, – Анфертьев кивнул в сторону светящегося в темноте круглого горлышка бутылки, оно напоминало плавающее над землей колечко. – Маленько перебрал… Сказывается отсутствие опыта.

– Это дело наживное, – Света поднялась. – Тебе пора, Вадим. Да и я продрогла. Пока.

– Ты не будешь делать нехороших выводов?

– Там видно будет. Посмотрю на поведение.

– Я исправлюсь! – горячо воскликнул Анфертьев. Эти слова прозвучали куда серьезнее, нежели требовал полушутливый разговор. – Вот увидишь, я исправлюсь.

– Думаешь, это возможно?

– Надо верить в человека, Света!

– Ага, значит, все-таки надо во что-то верить… Пока, Вадим.

Света взяла ведро и направилась к подъезду. Оглянувшись, она увидела, что Анфертьев остался сидеть на скамейке. Поколебавшись, вернулась.

– Прости, – сказал он, вставая. – Задумался.

– О чем?

– О себе, о тебе… Если не возражаешь. Откровенно говоря, это единственное, о чем я думаю последнее время… Хотя… – он пьяно рассмеялся. – Прости, я вспомнил чьи-то слова… Люди думают – что-нибудь придумают, а мы начнем думать – из раздумья не выходим. Ты не помнишь, кто это сказал?

– Знаешь, мне вполне достаточно, что эти слова произнес ты. Пока.

Когда Света, поднявшись на площадку второго этажа, выглянула в окно, скамейка была пуста.

Пьяные мысли Анфертьева:

«Самыми жестокими часто оказываются близкие люди. Право на безжалостность дает им хорошее к тебе отношение. Любя и жалеючи, они посыпают твои раны солью, чтобы убить в них заразу… Сочувствуя, напоминают о самых постыдных твоих словах и поступках. Желая видеть тебя и дальше счастливым и здоровым, они вынимают тебя из петли, вылавливают в проруби, подсовывают тебе холостые ружейные патроны – ими ни за что не развалить себе череп…»

Горечь свершения…

Печаль исполненности…

Боль удачи…

Похолодало.

Дожди кончились, да и осень, судя по всему, шла к естественному своему завершению. Утра стояли ясные и звонкие, желтую траву покрывала изморозь, листья давно лежали на земле и каждую ночь промерзали насквозь. Они ломались и хрустели под ногами утренних бегунов, первых прохожих, под когтистыми лапами ворон, вразвалку шагающих у мусорных ящиков.

Автор хорошо слышал невеселый хруст, и его почему-то тревожил безобидный звук ломающихся мерзлых листьев. И белый кот из подвала соседнего дома тоже не оставлял Автора равнодушным. Когда-то он жил у хороших хозяев в этом же доме и пользовался самой горячей любовью всех членов семьи. Но однажды, выйдя подышать свежим воздухом и пообщаться с себе подобными, он понял вдруг, что нет у него никакого желания возвращаться в духоту квартиры, к сюсюкающей любви и навязчивым ласкам, он понял, что ненавидит вареную рыбу и теплую воду из надколотого блюдца. И не вернулся. Стал пить воду из холодных подмерзающих луж, охотиться за ленивыми голубями, пользовался благосклонностью чистеньких кошечек всех этажей, несмотря на то, что шерсть его потускнела, свалялась и стала весьма далека от той белоснежности, которой так гордились его хозяева. Иногда бывало – сядет кот под окна своей бывшей квартиры, взвоет страстно и безнадежно, как по безвозвратно ушедшей молодости, но не возникает в нем желания вернуться, нет. А в доме появилось немало белых котов, и с каждой весной их становится все больше…

Ну вот, отвлекся Автор, постоял у окна и снова за работу.

Набирайся мужества, Анфертьев. Самое тяжелое впереди. Самое тяжелое всегда впереди.

Можно было бы подробно рассказать о следствии, многочисленных допросах, свидетельских показаниях, но все это нетрудно представить по предыдущим описаниям, и вряд ли стоит возвращаться к тому, что уже известно читателю. А вот очная ставка нужна, поскольку она имеет важное значение для дальнейших событий.

Что, Анфертьев, готов посмотреть в глаза Борису Борисовичу Квардакову? Очень хорошо. Вот повестка, пожалуйста, к девяти утра будь добр явиться в кабинет Следователя. Пройди сквозь холодное утро, по мерзлым листьям, по булыжникам, покрытым изморозью, скользни взглядом по белому коту с желтыми глазами, по жирным голубям, роющимся в объедках, оглянись на одинокого бегуна, наматывающего спозаранку круги по школьному стадиону, помаши рукой Таньке, приникшей к железной решетке детского сада, подними воротничок плаща, сунь руки в карманы и шагай, не оглядываясь. Кто знает, будут ли у тебя в жизни еще столь радостные впечатления, кто знает? Во всяком случае, Автор еще не решил, как с тобой поступить, поэтому кое-что и от тебя зависит. Деньги пусть пока полежат в той каморке, вряд ли кому придет в голову мысль перебрать тысячи папок, так что можешь не беспокоиться. Там они могут пролежать и год, и два, и пять, пока не решит Зинаида Аркадьевна сдать весь этот хлам в макулатуру, чтобы купить Дюма или Дрюона. Если талон на книгу дается за двадцать килограммов макулатуры, то за бухгалтерский архив вполне можно приобрести полное собрание сочинений и того и другого. А сдав папку с целлофановым мешком, наполненным разноцветными тугими пачками в банковской упаковке, можно даже попытаться купить пару детективов Автора, но для этого нужно слишком уж невероятное везение. Оставим это, хотя Автор не прочь пощекотать собственное самолюбие рассуждениями на столь приятную тему…

– Входите, Анфертьев, – сказал Следователь, поднимаясь из-за стола. Был он высок, худ, в глубоко посаженных глазах таилось смущение человека, вынужденного задавать людям неприличные вопросы, подозревать их по долгу службы, уличать в непристойностях.

– Здравствуйте, – Вадим Кузьмич остановился у двери, не зная, как ему быть дальше.

– Раздевайтесь, разговор у нас достаточно долгий, – Следователь еле заметно улыбнулся.

Анфертьев повесил плащ, пригладил волосы перед маленьким зеркалом, приколоченным к боковой стенке шкафа, сел на предложенный стул.

– Прежде чем провести очную ставку с Квардаковым, я хотел задать вам несколько вопросов. Это даже не вопросы… Просто хочу поделиться сомнениями, – Следователь прошелся по кабинету. – Совершенно невероятное нагромождение улик, понимаете? Дикое нагромождение. Краска, Ключ, напильники, опилки… Для того чтобы задержать человека и предъявить ему обвинение, вполне хватило бы любой из этих улик. Одной. А тут все они вместе, все на поверхности, прямо в кабинете у Квардакова, на нем самом. Если он не круглый дурак, то должен был знать, что будут следствие, обыски, допросы… А если он круглый дурак, то где деньги? Что я хочу сказать… Подготовка проведена очень плохо. Грязно. Безграмотно. А все остальное – блестяще. Такое ощущение, что это делали два разных человека. Что вы об этом думаете, Вадим Кузьмич?

Анфертьев оказался в сложном положении. Он готов был отвечать на прямые, самые жестокие вопросы, но у него ни о чем не спрашивали, его просили поделиться соображениями, и он почувствовал подвох.

– Мне трудно об этом говорить, – начал Анфертьев, но Следователь перебил его:

– Почему?

– Вы знаете гораздо больше меня…

– Ничуть! – воскликнул Следователь. – Мои знания никак не связаны, они рассыпаются в руках, понимаете?

– Вы говорите о подготовке к ограблению… Мне об этом ничего не известно. Грамотно ли она проделана, проделана ли… Вы сказали, что все сделали два человека…

– Как бы два! – в горячности воскликнул Следователь. – Как бы два! А сколько на самом деле… Я этого не знаю.

– Вы говорите, что вина Квардакова доказана?

– Да!

– Мне трудно в это поверить, – осторожно начал Анфертьев. – Очевидно, доказательства имеют значение для суда, я же позволю себе… не поверить. У меня хорошие отношения с Борисом Борисовичем, и я…

– Другими словами, вы сомневаетесь в его вине? Вы что-то знаете? Скажите, помогите следствию… Уж если вы цените свои отношения с Квардаковым, то вы не можете безразлично относиться к его судьбе, вы должны ему помочь, верно?

Такого поворота в разговоре Анфертьев не ожидал. Он помолчал, глядя в пол, перекинув ногу на ногу, исподлобья посмотрел на Следователя:

– А как отнесся к вашим доказательствам сам Борис Борисович?

– У меня такое ощущение, что он все время думает о другом. Мои вопросы словно отрывают его от более важных мыслей… Он как-то спросил меня, допрашивал ли я вас… Потом поинтересовался показаниями Луниной, вашего кассира… Мне кажется, что он не всерьез относится к тому положению, в котором оказался. Как если бы слишком затянулась неудачная шутка, и вот-вот все прояснится и станет на свои места.

Ввели Квардакова.