Ладинец - Лариса Шубникова

без всякого Ладинца. Но подарок твой стану у сердца носить, дорог тем, что ты дарила, не иной кто. Ежели сей миг скажешь, что кругляш истуканский тебя приневолил меня выбрать, я не поверю. Знаю наверно, тебя заставить не сможет никто.

– Верно. Никто. Кроме медведины одной косматой, – засмеялась счастливо.

– Опять? Елена, вот ты обскажи мне, с чего косматая?! Глянь, гладкий я!

Эпилог

Три года спустя

– Проха, вот ответь мне как на духу, чего ты за мной таскаешься?! Через тебя уж который год ожениться не могу! Упреждаю, станешь за мной ходить, я тебе в глаз суну! – Ероха ругался на приятеля, серчал и ногой топал.

– Ерошенька, ожениться ты не могёшь токмо потому, что жизня тебя обидела, – Прохор оправил на себе опояску новенькую, полюбовался на блескучие сапоги дорогой кожи. – Мордаху кривенькую выдала, нравом скверным одарила. Вот глянь хучь на меня – и справный, и пригожий. А девки на тебя не глядят, потому как злой ты. Чего разоряешься? Чего орешь? Я и сам через тебя одинокий бегаюсь. Иди уж, а то в церкву не поспеем. Вот тогда жди беды. Елена Ефимовна бровь изогнет, и будешь стоять, порты сушить.

Ерофей сплюнул сердито, но послушался и пошел вон из ложницы, в которой ночевали. Выскочил на подворье Зотовское, огляделся, и злобу как ветром сдуло. А и чего серчать, когда красота такая? Зелень майская ажурная на ветерке легком качается, шебуршится, солнышко пригревает, а промеж всего отрадный колокольный звон летит. Эх, живи и радуйся!

– Ерошка, глянь, идут, – Проха пнул друга в бок локтем и выпрямился, будто перед воеводой иль князем каким. – Боярич Лавр подрос, в плечах раздался. Справный воин будет, добрый. Терентий сам-один учит мечом махать. Слыхал, что дядька Пётр учудил? Ближников сыскал Лавру, да постарше и поболе него. Велел самому им указывать и чтоб слова поперек не молвили. Пестует. А тётка Светлана с ним лается, говорит, мол, совсем мальчонку извел. Ох ты ж! Ероха, а Власька-то наш каков! Гляди, Андрейку-первенца как несёт, от гордости ажник кафтан лопается!

– А вот и боярыня, любовь твоя извечная, – глумился Ероха. – Ты зенки-то прикрой, инако порты замочишь от страху. Расцвела Елена Ефимовна, расцвела. Особливо, когда своим домом зажили. А и хорошо у нас в Тургоши! Простор, да и от боярина Захара роздых. Ить пока батькой был, вполовину не так об сыновьях тревожился. А как внука получил, так и навовсе сдурел от радости: у старшого Акимки всё девки, да девки. Хорошо хоть Захар с нами в Зотовку не увязался, инако замордовал бы указами. Не так стоишь, не так сопишь, не тем глазом на Андрейку смотришь.

– В Тургоши хорошо, кто б спорил. Одного жаль, всех девок красивых разобрали. А мы с тобой опять рот разинули на Иринку! Вона она взяла, да замуж ушла, пока ты мне поперек стоял, рожа твоя противная! – Проха высказал, да умолк.

А как инако? Не позориться же перед людьми. Мимо шли Зотовские и Сомовские – крестины у посестры боярской, у Ольги Разгадовой. Второй дочкой разрешилась. С того на подворье и весело, и людно, и празднично. Так заради чего людей стращать криком и руганью напрасной?

Меж тем толпа нарядных гостей прошла мимо приятелей, оглушила смехом, гомоном веселым, но и радости добавила. А потому и Проха, и Ероха ощерились улыбками и потекли в церкву, что стояла недалече, сияла новым куполком-шишечкой.

Дорогой-то болтали, примечали всякое. Вон Ольга-красавица с мужем пригожим и дочкой малой на руках, а вон Елена их увидала, да кинулась обнять-приветить. Проха посопел малое время, да и обсказал Ерохе:

– Боярыня-то наша хоть и нравом крута, а все одно, пава.

– При таком муже любая павой будет. Что лупишься? Ай, не так? Холит ее, нежит, золотом осыпает. Так и она не лыком шита, видал, как дом ведет? Хозяйка справная вышла, крепкая. И ведь никто не перечит, почитают и боятся гнева ее. Вот как хочешь, Прох, но знает Власька слово какое-то колдунское. Ить токмо при нем боярыня наша мила, да покойна, его одного и слушается, – Ероха голос утишил.

– Ага, слово. Может, он ее иным чем утишает, а? И как живут-то, не пойму? То крик у них, то тишь да гладь, – ворчал Прошка, глядя на боярыню. – А ведь любит она его, друже. Ей, ей, поболе, чем себя. Вот обскажи мне, разве ж так бывает?

Шептались тихонько: уж в церкву вошли, свечки зажгли.

– А в ответ, друже. Власька и сам ею дышит. Скажешь, нет так? Вспомни, как за Березицы секлись. Ить ворога перепёрли токмо с того, что Влас подыхать не хотел, оставить ее не желал. И ведь словно заговоренный. Хучь бы одна царапина, – Ероха пропустил вперед себя тётку Светлану и наново принялся шептать, – Высоко Власий забрался. Чую, годков через пять, много через семь, воеводой станет. А все через нее, через Елену. Уж не знаю, что она там ему по ночам на лавке шепчет, но как в поход идти, так он как железный! Глаз вострый, рука твердая, думки крепкие и все наперед: как сберечь, как оборонить ее и сынка.

– Прав ты. А Тургошь как отстроил, а? Не село, городище цельное. При таком боярине и мы с тобой взлетели. С кем еще столько бы злата стяжали? По сию пору удивляюсь, откуль у меня двор такой богатый…. – Проха умолк: на него оглянулась боярыня Елена и бровью повела, мол, не шуми, не на гулянке.

– А толку?! – взвился Ероха. – Без хозяйки дом и не дом вовсе. Отлезь, Христа ради, инако придушу тебя, как кутёнка. Хучь жену сыщу без опасения, что морда твоя рыжая не выскочит вперед меня. Не отлезешь, сваху позову, пущай сама мне выбирает. А ты, оглоед, не суйся.

– Болячка тебе в печёнку, – Проха насупился, приступил ближе к приятелю. – Сам за мной таскаешься, как телок за мамкой. Давно б и я сваху сыскал, токмо абы кого на лавку брать не желаю. Чтоб всю жизню потом маяться? Не, не пойдет.

Ероха открыл было рот лаяться, да передумал. Иное сказал, чего сам за собой и не чаял:

– Прошка, таскаемся