Ладинец - Лариса Шубникова

– Спаси тя, Савелий, – Елена и испугаться-то не успела, обрадовалась, что не упала под копыта лошадиные.

Вот только радость недолгой была, через миг услыхала лютый Власов голос:

– Отдай, – говорил боярин тихо, но до того жутко, что Елена чуть не пискнула от страха. – Ты к кому руки протянул?

– Боярыня едва под копыта не упала, – Савка сердито брови свел, отвечал зло. – Надо было со стороны на то поглядывать? Морду отворотить, и пусть валится? Сам одну оставил, так чего лаешься?

Елена охнуть не успела, как оказалась в руках мужа. Ухватила за шею, прижалась покрепче, а уж потом изумлялась злобе:

– Моя жена, моя забота, – высказал и понес в темные сенцы. В малой гриденке поставил на ноги и быстро так вышел во двор.

– Ленушка, иди сюда, иди скорее, – тетка Светлана звала молодую боярыню к себе. – В тесноте, да не в обиде. Ох, намерзлась я в возке.

Елена огляделась, сняла нагар со свечки малой, а ужо потом уселась на узкую лавку к доброй тётке и замерла. Все смотрела, как дядька Пётр носит теплые шкуры, складывает на узенькую лавку. Малое время спустя пришел Власий, сбросил свою большую шубу, а потом потянулся размять руку: Еленка и приметила, что кулак-то ободран.

– Власий, никак кровь? – подскочила смотреть, голосом дрогнула жалостливо.

Муж не ответил, только взглядом одарил сердитым и снова ушел. Елена замолкла и голову наклонила пониже, все разуметь не могла, с чего взъярился? В санях ласков был, нежен, обнимал и согревал теплом своим. А теперь-то вон оно как…

Осталась с доброй тёткой, слушала, как из темени уличной несется суровый голос мужа. Кричать-то не кричал, но ратных погонял: печь растопить, лошадей обиходить, дозор какой-никакой поставить, горячего кашеварить.

Елена оглядела темную гридню, что и была-то одна в том пустом домке. Место глухое, и деревней не назвать: три дома, два двора. Вот в крайнем и сыскали ночлег. Приземистый мужичонка указал, где спать, да ушел. Только и услыхали путники, как скрипнул тяжко большой засов на высоких воротах вкруг его избы.

Боярыня Елена кликнула Агашу, та и похлопотала: лавки подвинула, сор вынесла. Да воды умудрилась согреть, подала умыться с дороги, у аж потом ушла устраивать себя и Варюшку. Дядька Пётр взошел, принялся укладывать шкуры на полу, ладить лежанки теплые на ночь. Власий явился время спустя: умытый, злой и молчаливый. Сел опричь Елены на лавку и замер, прислонясь головой к бревенчатой стене.

– И кто ж в такой глуши селится, а? – тётка плат опустила на плечи, шубку стянула. – Не скит вроде, а безлюдно, не благостно. Ты как мнишь, Елена?

А Елена не мнила – знала наверно. С того и голос ее прошелестел тихо, но суровенько:

– Вдовий дом, Светлана Ивановна. Тут дорога есть к монастырю Богоявленскому, тоже Вдовьей называют. По этой глуши женщины шли на постриг, искать приюта последнего. Домок для того и поставили, чтоб христовы невесты могли ночь переждать. А еще два дома, чтоб запереть можно было, оттого и заборы высоченные. Иной раз не своей волей шли, вот и вели ратные едва не на привязи, – договорила и уставилась на трепетливый огонёчек малой свечи.

В гридне потеплело – жар печной пошёл – да отрадно не стало: молчали все, глядя на молодую боярыню, а она будто почуяла, с того и выпрямилась, сложила на груди руки.

– А кто ж тебе про место такое обсказал? Чай, когда в скит ехала, дорога иная была, – дядька уселся на соседнюю лавку, ноги вытянул. – Да и мы не знали, верно, Влас? Завсегда ходили опричь Гнилок, промеж села и острога старого. Гнилки-то обезлюдели, погорели все пять дворов, вот народец и ушел искать лучшего места. Впервой тут-то.

– Батюшка покойный обсказывал, – Еленка сглотнула тугой ком в горле, лица не уронила из гордости, не инако. – Этой дорогой мать вез в монастырь. Давно уж. Нынче-то везут промеж Разлогов и Бурятина. Там церквей много, часовни поставлены для ходоков. А Вдовий дом место скверное.

Отвернулась, уставилась на темное оконце, кулаки крепко сжала. Так бы и сидела меж сном и явью, коли не Власий. Придвинулся, коснувшись ее плеча, и положил теплую ладонь на ее руки:

– Как поняла, что Вдовий дом-то, Елена? – голос тихий, но уже прежний – ласковый, да теплый такой, хоть плачь от радости.

– По кресту, Влас. Меж домов крест стоит в два человеческих роста. Белый. Дерево какое-то редкое, батюшка говорил. Мол, в темноте и то видать. На том кресте не одна вдовица повесилась.

Тётка Светлана тихо ойкнула, обмахнула знамением себя, а подумав, и всех, кто в гридне сидел:

– Еленушка, ты зачем о таком к ночи? Свят, свят… – утерла рот платком, а потом и спросила, – а матушка твоя с чего в монастырь подалась?

Елена давно привыкла к такому-то: дальние сродницы из тех, что позловреднее, частенько вопрошали и ждали, что слезы лить станет, мать жалеть. Потому и отвечала всякий раз одинако:

– По воле божьей, Светлана Ивановна.

А тётка и вдругоряд спросила ровно так же, как иные:

– Деток одних в миру оставила? Да как так? – печалилась добрая.

– Как господь повелел, так и сделала.

– Такого повелеть никак не мог, Еленушка! – и снова говорила так, как и другие.

– Ему виднее, – Елена сама не заметила, как выпрямилась, лицом построжела. – Его промысел, стало быть, судить не нам.

– Права боярыня, судить не нам, – Власий молвил твёрдо, будто упреждая.

Тем заставил Еленкино сердечко дрогнуть. Ведь ее сторону принял, укоротил язык тётке, хоть и доброй. Подняла на него глаза печальные, заглянула в его нежные, да потянулась обнять. Опомнилась, уж когда коснулась рукой его щеки: чай, не одни в гридне, невместно ласкаться-то. А миг спустя разумела кой-чего: Власий-то злился не просто так! Ужель взревновал? К кому? К Савелию? Еленка хотела осерчать, да не смогла. Уж очень отрадно было, что муж оберегает, что дорожит ею. Однако и скверное припомнила: какие с такой вот ярости мужицкой беды случались. Задумалась о том крепенько, да порешила разговор вести с Власием. Все раздумывала – ругать его