Габриэла, корица и гвоздика - Жоржи Амаду

Туиска был послан циркачам божественным провидением: он отвел несчастного директора к полицейскому комиссару, чтобы получить освобождение от налога, взимаемого полицией; к Жоану Фулженсио, чтобы напечатать программу в кредит; к сеньору Кортесу, хозяину кинотеатра "Витория", чтобы взять в бесплатное пользование старые стулья, ненужные после реконструкции кинотеатра, и в заслуживший недобрую славу кабак "Дешевая кашаса" на улице Сапо, чтобы нанять, по его совету, униформистов среди тамошнего жулья.

За все это Туиска получил роль слуги в пьесе "Дочь клоуна" (артист, исполнявший ранее эту роль, оставил цирк в Итабуне, не получив причитавшегося ему жалованья, и сменил арену на прилавок магазина).

– Директор прямо обалдел, когда по его просьбе я повторил свою реплику, я все сказал правильно. А ведь он еще не видел, как я танцую...

Габриэла радостно хлопала в ладоши, слушая рассказ Туиски о перипетиях минувшего дня и новости из волшебного мира цирка.

– Ты станешь настоящим артистом, Туиска. Завтра я буду сидеть в первом ряду. Я приглашу дону Арминду, - говорила она, - и попрошу сеньора Насиба, чтобы он тоже пошел. Он, конечно, сможет пойти, ненадолго оставив бар, чтобы посмотреть на тебя... Я буду хлопать так, что отобью себе руки.

– Мать тоже пойдет. Я ее проведу без билета. Может быть, после того, как она увидит меня на арене, она позволит мне уйти с ними. Только это очень бедный цирк... У них так плохо с деньгами. Они готовят себе еду прямо в цирке, чтобы не тратиться на гостиницу.

Но у Габриэлы было вполне определенное мнение о цирках:

– Все цирки хорошие. Возможно, этот рассыплется на части, но все равно он хороший. Больше всего на свете я люблю цирковые представления. Они мне страшно нравятся. Завтра я обязательно приду и буду хлопать изо всех сил. Я приведу с собой сеньора Насиба. Можешь не сомневаться.

В ту ночь Насиб вернулся очень поздно. Посетители сидели в баре до рассвета. После окончания сеансов в кино вокруг поэта Аржилеу Палмейры собралось много народу. Поэт пообедал у капитана, нанес кое-кому визиты, продал еще несколько экземпляров "Топазов" и был совершенно очарован Ильеусом. Нищенский цирк, который он увидел в порту, разумеется, не мог составить ему конкуренции. Беседа в баре затянулась до глубокой ночи, поэт доказал, что пить он умеет.

Он называл кашасу "нектаром богов" и "абсентом метисов". Потом Ари Сантос прочитал свои стихи и получил похвалу именитого гостя:

– Какое глубокое вдохновение и безупречная форма!

После настойчивых просьб прочел свои стихи и Жозуэ. Он читал модернистские поэмы, чтобы шокировать маститого поэта. Но тот не был шокирован:

– Великолепно. Я не разделяю взглядов футуристов, но аплодирую таланту, в каком бы лагере он ни находился. Какая сила, какие образы!

Жозуэ сдался: в конце концов имя Аржилеу всем известно, у него немало изданных книг, он даже делает дарственные надписи. Жозуэ поблагодарил поэта за лестный отзыв и попросил разрешения прочитать еще одно из последних своих произведений. В течение вечера Глория не раз нетерпеливо выглядывала из окна, наблюдая за баром. И вот она увидела и услышала, как Жозуэ стоя декламирует стихи, где в изобилии упоминаются груди, ягодицы, голые животы, грешные поцелуи и объятия и воспеваются невероятные вакхические оргии. Аплодировал даже Насиб. Доктор упомянул имя Теодоро де Кастро. Аржилеу поднял рюмку:

– Теодоро де Кастро, великий Теодоро! Я склоняюсь перед певцом Офенизии и пью за его светлую память.

Все выпили. Поэт принялся вспоминать отрывки из поэм Теодоро, то и дело искажая текст:

Средь ночи при серебряной лунетомится Офенизия в окне.

– Рыдает... - поправил доктор.

За историей Офенизии, которую вспомнили среди тостов, последовали и другие, всплыли имена Синьязиньи и Осмундо, потом пошли анекдоты. Насиб так смеялся... Капитан обратился к своему неистощимому репертуару. Знаменитый поэт тоже неплохо рассказывал. Его громкий голос прерывался раскатистым хохотом, который разносился по площади и, отдаваясь эхом, замирал в скалах. Оживленно и шумно было и -в комнате для игры в покер: Амансио Леал играл с Эзекиелом, сирийцем Малуфом, Рибейриньо и Мануэлем Ягуаром.

Насиб пришел домой усталый, до смерти хотелось спать. Он растянулся на кровати, Габриэла проснулась, как и каждый раз, когда он возвращался из бара:

– Насиб... Как поздно... Ты слышал новость?

Насиб зевнул, он смотрел на ее тело, темневшее на простынях, в этом теле каждую ночь для него возрождалась тайна; легкое пламя желания затеплилось между усталостью и сном.

– Я ужасно хочу спать. Какая еще новость?

Он растянулся на кровати, положил ногу на бедро Габриэлы.

– Туиска теперь артист.

– Артист?

– Ну да, в цирке. Он будет участвовать в представлении...

Рука араба устало поднималась вверх по ее ногам.

– Представлять? В цирке? Не понимаю, о чем ты говоришь.

– А чего ж тут понимать? - Габриэла села ,в кровати - разве можно молчать о таких сенсационных событиях? - Он забегал к нам после обеда и рассказал... - Она пощекотала заснувшего Насиба, чтобы разбудить его, и это ей удалось.

– Хочешь? - Насиб довольно рассмеялся. - Ну что ж...

Но она рассказывала о Туиске и о цирке: - Ты бы мог пойти завтра со мной и с допой Арминдой посмотреть Туиску? Оставь бар ненадолго, ничего не случится.

– Завтра не выйдет. Завтра мы с тобой идем на литературный вечер.

– Куда?

– На литературный вечер, Биэ. Приехал один образованный человек, поэт. Он сочиняет стихи ив них пишет все, что чувствует. Он очень знающий, достаточно сказать, что он дважды бакалавр... Необыкновенно ученый... Сегодня все посетители вертелись вокруг него. Он мастер поспорить и здорово читает стихи... Просто поразительно! Завтра он будет делать доклад в префектуре. Я купил два билета для нас с тобой.

– А что такое - доклад?.

Насиб покрутил усы:

– Это тонкая штука, Биэ.

– Лучше, чем кино?

– Более сложная...

– Лучше, чем цирк?

– Даже сравнивать нельзя. Цирк - это для ребят. Правда, если в программе есть хорошие номера, можно посмотреть. Но такие вечера, как завтра, бывают не часто.

– А что там будет? Музыка, танцы?

– Музыка, танцы... - Насиб рассмеялся. - Тебе еще многое надо узнать, Биэ. Ничего этого там не будет.

– А что же там будет, если это лучше кино, лучше цирка?

– Я тебе сейчас объясню. Послушай. На таких вечерах кто-нибудь выступает - поэт или бакалавр, который читает о чем-нибудь.

– О чем?

– Ну так, о чем-нибудь. Этот будет говорить о тоске и слезах. Он говорит, а мы слушаем.

Габриэла испуганно открыла глаза:

– Он говорит, а мы слушаем? А потом? - Потом он кончает, а мы хлопаем.

– Только и всего? И ничего больше?

– И ничего больше, но все дело в том, что он говорит.

– А что он говорит?

– Красивые слова. Иногда говорят непонятно, толком и не разберешь. Но если оратор получше...

– Он говорит, а мы слушаем... И ты сравниваешь это с кино или с цирком, подумать только! А еще такой образованный! Ведь лучше цирка ничего не может быть.

– Послушай, Биэ, я уже тебе говорил, теперь ты не какая-нибудь служанка. Теперь ты сеньора. Сеньора Саад. Ты должна понять это. Будет литературный вечер, там выступит выдающийся поэт. Соберется весь цвет Ильеуса. Мы тоже должны пойти. Нельзя пренебречь таким важным делом ради того, чтобы отправиться в цирк, в этот паршивый балаган.

– Неужели нельзя? Но почему?

Ее огорченный голос растрогал Насиба. Он приласкал Габриэлу:

– Потому что нельзя, Биэ. Что скажут люди? Что скажет общество? Этот идиот Насиб - невежа, он не пошел на выступление поэта, а отправился смотреть какой-то бродячий цирк. А потом? В баре все будут обсуждать выступление поэта, а я стану рассказывать глупости о цирке?

– Теперь я поняла... Ты не можешь... Жаль... Бедный Туиска. Ему так хотелось, чтобы сеньор Насиб пришел. И я обещала. Но тебе нельзя, ты прав. Я скажу Туиске. И буду хлопать за себя и за сеньора Насиба. - Габриэла засмеялась, прижавшись к Насибу.

– Послушай, Биэ, тебе надо многому учиться, ты сеньора. Тебе нужно жить и вести себя как подобает супруге коммерсанта, а не простой женщине. Тебе надо бывать всюду, где бывает цвет общества, чтобы наблюдать и учиться, а ты ведь сеньора.

– Значит, я не могу?

– Что?

– Пойти завтра в цирк. С доной Арминдой.

Он отнял руку, которой гладил ее:

– Я уже сказал тебе, что купил билеты для нас обоих.

– Он говорит, а мы слушаем... Мне это не нравится. Я не люблю этот твой цвет общества. Все разодетые, а от женщин меня прямо тошнит, не нравятся они мне. А в цирке так хорошо! Позволь мне сходить в цирк, Насиб. Слушать поэта я пойду в другой раз.